Глава 3. Первая смерть

Она умерла в марте. Весна пришла поздно, холодная, с мокрым снегом и ветром, который задувал в щели старых окон. Танька слегла за неделю до этого. Температура под сорок, кашель, хрипы. Скорая приехала через три часа. Врач посмотрела, покачала головой, сказала: «В больницу срочно». В больнице не было мест. Точнее, места были, но для своих. Для тех, у кого есть деньги или знакомства. У Анатолия не было ни того, ни другого. Таньку положили в коридор, на каталку. Дали антибиотики, поставили капельницу. Сказали: «Ждите». Она ждала три дня. На четвёртый у неё остановилось сердце. Анатолий сидел на стуле в коридоре, когда вышла врач — молодая, уставшая, с красными глазами. — Извините, — сказала она. — Мы сделали всё, что могли. Он не закричал. Не заплакал. Не ударил её. Он просто встал, подошёл к двери палаты, заглянул внутрь. Танька лежала на кровати, белая, как простыня, с закрытыми глазами. Плюшевый заяц валялся на полу. — Дочка, — сказал Анатолий. — Дочка, вставай. Она не встала. Он взял зайца, прижал к груди и пошёл к выходу. Врач что-то говорила ему вслед — про документы, про морг, про похороны. Он не слышал. Он шёл по коридору, мимо медсестёр, мимо больных, мимо жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. На улице он сел на скамейку. Сжал зайца. Закурил — хотя бросил пять лет назад. Сигарета дрожала в пальцах. Внутри была пустота. Не боль, не горе, не отчаяние. Просто пустота. Такая огромная, что в ней можно было потеряться навсегда. Он потерялся. Светлана ушла через месяц. Она собрала вещи, поставила чемодан в прихожей, посмотрела на Анатолия. — Я не могу здесь больше, — сказала она. — Каждый угол напоминает мне о ней. Он кивнул. Не спорил. — Ты тоже уходи, — сказала она. — Продай квартиру. Начни новую жизнь. Он снова кивнул. Но никуда не ушёл. Остался в квартире, где пахло лекарствами и смертью. Сидел на кухне, сжимал зайца и смотрел в стену. Через две недели он попытался повеситься. Верёвка была старая, бельевая. Он привязал её к люстре, затянул петлю, встал на табурет. Смотрел в окно. Там шёл дождь. Мелкий, противный, как вся его жизнь. Он шагнул. Люстра треснула, но выдержала. Верёвка сжала горло, в глазах потемнело, в ушах зашумело. Он висел несколько секунд — или вечность — а потом верёвка лопнула. Анатолий упал на пол. Лежал, хрипел, сжимал разорванную верёвку. На шее остался красный след. На потолке — дыра от люстры. Он не плакал. Не молился. Не благодарил Бога за спасение. Он просто лежал и смотрел в потолок. Жизнь не хотела его отпускать. Или он не хотел умирать по-настоящему. Он не знал. Через три дня пришёл Василич. --- — Толя, — сказал он, увидев разгром в квартире. — Толя, ты чего устроил? — Ничего, — прохрипел Анатолий. Горло болело, голос стал чужим. — Я слышал про Таньку, — Василич сел рядом. — Соболезную. Ты держись. — Держусь. — Вот что, — Василич достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил, протянул Анатолию. Тот не взял. — Есть у меня одно дело. Нелегальное. Опасное. Но платят хорошо. — Какое дело? — Собирать банки для дронов. Взрывчатка. В подвале. Знаю одного мужика — Декáном зовут. Ему нужны руки. Ты инженер, технолог — разберёшься. Приходи завтра, покажу. Анатолий посмотрел на Василича. В его глазах не было жалости. Не было сочувствия. Был только прагматизм: работа есть работа. — Приду, — сказал Анатолий. Василич кивнул. Похлопал его по плечу. Ушёл. Анатолий остался один. Посмотрел на свои руки. На верёвку, которая не спасла его от жизни. — Приду, — повторил он. И это было началом конца.