Глава 4. Подвал

Василич встретил его у гаражей. Раннее утро, ещё темно, фонари не горят — только редкие фары проезжающих машин выхватывают из темноты мокрый асфальт, ржавые заборы, горы мусора. — Ты пришёл, — сказал Василич. Без удивления. Без радости. — Я пришёл, — ответил Анатолий. Голос всё ещё хрипел — верёвка оставила след не только на шее, но и внутри. Василич кивнул, развернулся, пошёл в глубь гаражного кооператива. Анатолий — за ним. Ноги не слушались, под коленями вата. Он не спал третьи сутки. Не ел — второй день. Но шёл. Потому что идти было больше некуда. Они остановились у железной двери. Обшарпанной, ржавой, с навесным замком, который казался новым — блестел в темноте, как зрачок. — Слушай сюда, Толя, — Василич повернулся к нему. — То, что ты увидишь, — это не завод. Не цех. Не бюро рационализаторов. Здесь нет техники безопасности, нет профсоюза, нет обеда по расписанию. Есть работа. Есть хозяин. Есть весы. И есть смерть. Смерть здесь — не брак, а норма. Ты это понял? — Понял, — сказал Анатолий. — Ты ничего не понял, — Василич вздохнул. — Но поймёшь. Пойдём. Он открыл замок, толкнул дверь. Та отворилась с протяжным скрипом — будто живая, будто ей было больно. Внутри пахло так, как нигде больше. Анатолий не мог описать этот запах. Смесь химии, старого бетона, пота, крови и чего-то сладкого, приторного, от чего засосало под ложечкой. Он узнает этот запах позже. Назовёт его «дыхание пластида». Лестница вниз. Бетонная, стёртая, с выбоинами. Василич включил фонарик — тусклый луч заплясал по стенам. — Не споткнись, — бросил он через плечо. — Тут недавно один шею свернул. Зашивать пришлось прямо здесь. Без наркоза. Выжил, кстати. Потом уволился. В смысле, умер. Анатолий не ответил. Ступеньки кончились. Они стояли перед ещё одной дверью. Железной, массивной, с маленьким зарешеченным окошком. Василич постучал. Три удара. Пауза. Два. Пауза. Один. — Кто? — спросили из-за двери. Голос старый, скрипучий, как та дверь наверху. — Свои, — сказал Василич. — Привёл человека. Замок щёлкнул. Дверь открылась. И Анатолий увидел мастерскую. --- Он ожидал чего-то страшного. Подпольного завода с вооружёнными охранниками, с трупами в углах, с конвейером, который никогда не останавливается. Он насмотрелся фильмов, наслушался баек. Реальность оказалась другой. Мастерская была маленькой. Метров сорок, не больше. Бетонные стены, низкий потолок, несколько лампочек на проводах. В углу — старые весы, похожие на те, что он видел в детстве на базаре. Вдоль стен — столы. На столах — банки. Пустые банки из-под энергетика. Горками. Тысячи. И люди. Трое. Мужчины. Грязные, худые, в одинаковых рваных футболках. У одного не хватало пальцев на правой руке. У второго — левое ухо было замотано бинтом, пропитанным кровью. Третий работал без перерыва, даже не поднял головы, когда они вошли. — Декан, — сказал Василич, кивнув в сторону дальнего угла. Анатолий посмотрел. Там, у весов, стоял старик. Лет шестидесяти, лысый, в засаленном халате, который когда-то был белым. Руки у него были узловатые, пальцы кривые, но глаза — живые. Слишком живые для этого места. — Новенький? — спросил Декан, разглядывая Анатолия. — Инженер, — сказал Василич. — Технолог. Потерял работу. У него дочка умерла, жена ушла. Ему нужен смысл. — Ему нужны деньги, — поправил Декан. — И деньги, — не стал спорить Василич. Декан подошёл ближе. Посмотрел на Анатолия в упор. Долго, как на экзамене. — Пальцы все? — спросил он. — Все, — ответил Анатолий. — Покажи. Анатолий протянул руки. Декан осмотрел их, повертел, пощупал суставы. — Инженер, говоришь. Технолог. А чем ты там занимался? — Рассчитывал нагрузки. Чертил схемы. Находил ошибки в производстве. — Ошибки, — Декан усмехнулся. — Здесь ошибки стоят пальцев. А иногда — жизни. Ты готов? Анатолий хотел сказать «да». Но язык не слушался. Вместо этого он кивнул. — Смотри, — Декан подошёл к столу, взял банку. — Берёшь пустую. Отрезаешь верх. Вот так. Он показал. Быстро, чётко, как автомат. — На дно кладёшь лепёшку пластида. Из того ведра. Потом — три ложки морской смеси, одну ложку ТГ-40. Мерная ложка — вон там. Трамбуешь скалкой до твёрдости камня. И так — до верха. Загибаешь края. Обматываешь скотчем. Взвешиваешь. Вес — 580 грамм. Ни больше, ни меньше. Понял? — Понял, — повторил Анатолий. — Попробуй. Декан отодвинулся. Анатолий подошёл к столу. Взял банку. Нож. Отрезал верх. Кровь? Нет. Пока не кровь. Лепёшка пластида была липкой, тёплой, пахла химией. Он положил её на дно. Потом — ложка. Три серых, одна чёрная. Ссыпал в банку. Трамбовка. Скалка — тяжёлая, металлическая. Он давил, чувствуя, как смесь утрамбовывается, становится плотной, почти твёрдой. В какой-то момент ему показалось, что он трамбует не порох, а свою жизнь. Утрамбовывает её в банку. Чтобы потом взорвать. Он загибал края зубами — так показал Декан. Мотал скотчем — три слоя, внатяг. Поставил на весы. Стрелка дёрнулась. Замерла. 580. Ровно. Декан посмотрел на весы. Потом на Анатолия. — Молодец, — сказал он. — С первого раза. Талант. Анатолий не чувствовал гордости. Он смотрел на банку — блестящую, обмотанную скотчем, готовую к отправке. Внутри неё была смерть. Чья-то. Не его. Но он знал: однажды здесь будет и его. — Завтра выходишь на смену, — сказал Декан. — С шести утра. Не опаздывай. Опаздывающим отрезают мизинцы. Для профилактики. Он развернулся и ушёл в тень. Анатолий остался стоять у весов. Василич тронул его за плечо. — Пойдём, Толя. Завтра будет новый день. — Новый день, — повторил Анатолий. Он посмотрел на свои руки. На пальцы. Все были на месте. Пока все. Они вышли из подвала. На улице светало. Серое небо, серые дома, серая жизнь. Анатолий глубоко вдохнул. В лёгкие вошёл запах утра и бензина. Но внутри уже поселился другой запах. Сладкий, химический. Дыхание пластида. Он шёл домой, сжимая в кармане первую получку — смятые купюры, которые Декан сунул ему в ладонь. Денег было больше, чем он зарабатывал на заводе за месяц. «Я смогу купить Таньке лекарства», — подумал он. И тут же вспомнил, что Таньке лекарства уже не нужны. Он остановился посреди улицы. Сжал купюры так, что они захрустели. — Зачем? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Но где-то внизу, в подвале, скотч продолжал шуршать. Мотаться на банки. Готовить смерть. И Анатолий знал: завтра он вернётся. Потому что возвращаться было больше некуда.