Глава 5. Первая кровь

На второй день Анатолий опоздал на десять минут. Он не специально — автобус сломался, пришлось идти пешком. Но Декан не слушал объяснений. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, и смотрел на Анатолия с выражением, которое не сулило ничего хорошего. — Я сказал — с шести, — произнёс он тихо, без лишних эмоций. — Ты пришёл в десять седьмого. — Автобус… — Автобус не отрезает пальцы. Я отрезаю. Декан кивнул в сторону стола. На нём уже лежал нож. Тот самый, которым Анатолий вчера отрезал верх банки. — Мизинец, — сказал Декан. — Левой руки. Сделай это сам. Или сделаю я, но тогда отрежу два. Анатолий посмотрел на свои руки. На левый мизинец — целый, розовый, живой. Потом на нож. Потом на других работников — они стояли у своих столов и не смотрели в его сторону. Никто не заступится. Никто не поможет. Он взял нож. Пальцы дрожали. Он попробовал представить, что это не его рука, а чья-то чужая. Не получилось. Рука была его. Боль будет его. Потеря — тоже. — Быстрее, — сказал Декан. — У нас план. Анатолий нажал. Нож был тупым — он понял это сразу. Пришлось пилить, как дрова. Кровь брызнула на стол, на банки, на скотч. Мизинец отделился не сразу — сначала повис на кусочке кожи, потом отвалился и покатился по столу, оставляя кровавый след. Анатолий не закричал. Он закусил губу, зажмурился, замер. Боль была такой, что перед глазами поплыли чёрные точки. — Зажми, — сказал Декан, бросая ему тряпку. — И иди к своему столу. Сегодня план — двадцать банок. Недовес — сам знаешь. Анатолий зажал культю. Кровь пропитала тряпку за минуту. Он намотал поверх ещё одну — старую, грязную, вонючую. Встал. Пошёл к столу. Первую банку он собирал левой рукой, прижимая культю к груди. Получалось плохо, медленно, криво. Вторая — лучше. К пятой он почти не замечал боли. Только пульсирующую тяжесть в том месте, где раньше был палец. К вечеру он сделал восемнадцать банок. Недовыполнил план на две. Декан подошёл, взвесил каждую банку. Семнадцать — 580. Одна — 579. — Чья? — спросил он. Анатолий молчал. Банка была его. Третья по счёту, когда он ещё не привык к боли. Декан посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто взял банку, положил на весы, снова показал 579. — Завтра повторишь, — сказал он. — А сегодня — иди. Отдыхай. Анатолий не поверил. Он ждал наказания. Ещё одного отрезанного пальца, удара, унижения. Но Декан развернулся и ушёл в свою комнату. — Почему? — спросил Анатолий у одного из работников — того, у кого не хватало пальцев на правой руке. — Потому что ты новенький, — ответил тот. — У новеньких есть одна ошибка. Одна. Потом — отрезают. — А тебе отрезали? — Мне отрезали десять, — он показал культи. — Я до сих пор ошибаюсь. Просто теперь за ошибки расплачиваюсь не пальцами. Их уже не осталось. Он усмехнулся. Криво, страшно, без радости. — А чем? — Душой, — сказал он. — Её здесь тоже отрезают. По кусочкам. Каждый день. --- Через неделю Анатолий перестал замечать запах пластида. Через две — перестал вздрагивать при слове «весы». Через месяц — перестал считать отрезанные пальцы. Свои и чужие. Декан оказался хорошим учителем. Он не объяснял — он показывал. Не наказывал за ошибки — он просто отрезал и шёл дальше. В его мастерской не было места жалости, сомнениям, разговорам. Была работа. Были банки. Был вес. Анатолий учился быстро. Он научился загибать края зубами так, чтобы не порезать губы. Научился мотать скотч одним движением — три слоя, ровно, без пузырей. Научился определять вес на глаз — 580, ни граммом больше. Декан говорил, что у него талант. Анатолий не чувствовал таланта. Он чувствовал только пустоту, которая росла внутри с каждым днём. Однажды, когда он взвешивал очередную банку, Декан подошёл к нему. — Хочешь узнать, зачем мы это делаем? — спросил он. — Зачем? — спросил Анатолий. — Чтобы убивать. Чтобы те, кто наверху, могли спать спокойно. Наши банки летят туда, где их никто не ждёт. И взрываются. И люди умирают. Ты знаешь, сколько человек убивает одна банка? — Нет. — Двух-трёх. Иногда больше, если повезёт. А ты собираешь по двадцать банок в день. Посчитай, сколько ты уже убил. Анатолий посчитал. Цифра вышла большая. Он не почувствовал ничего. — Мне всё равно, — сказал он. — Это хорошо, — Декан кивнул. — Это значит, ты готов. — К чему? — К тому, чтобы стать хозяином. Не работником. Хозяином. Я старею, Анатолий. Мне нужен преемник. Анатолий посмотрел на свои руки. На культю левого мизинца. На рубцы от порезов. На грязь под ногтями. — Я не хочу быть хозяином, — сказал он. — Захочешь, — сказал Декан. — Все хотят. Просто не все признаются. Он ушёл. Анатолий остался у весов. В тот вечер он впервые не пошёл домой. Остался в подвале. Сидел в углу на матрасе, который ему выделили — грязном, вонючем, но тёплом. Смотрел, как другие работники собирают банки, как скотч шуршит, как весы качаются. В голове было пусто. Не больно. Не страшно. Пусто. Как в квартире, где когда-то жила его дочь. Как в сердце, которое перестало биться для кого-то, кроме весов и банок. Он лёг. Закрыл глаза. Скотч шуршал до самого утра.