Глава 7. Кличка

Декан умер через три дня после взрыва. Не от рака — от него он умирал уже полгода, медленно, привычно, как старая лампочка, которая никак не могла погаснуть. Декан умер от того, что увидел в глазах Анатолия. От того, что понял: он создал монстра. Не специально. Просто так получилось. — Ты… — прошептал он, лёжа на матрасе в своей комнате. — Ты теперь главный. Не повтори моих ошибок. — Каких? — спросил Анатолий, сидя рядом. — Не жалей. Никого. Никогда. Жалость — это первый шаг к смерти. Не своей — чужой. Пожалеешь одного — завтра пожалеешь другого. А послезавтра твоя мастерская превратится в богадельню, а не в производство. — Я не жалею, — сказал Анатолий. И это было правдой. Он не жалел даже себя. Декан закрыл глаза. Подышал. Открыл снова. — Ты знаешь, как меня зовут? — Нет. — Вот и хорошо. Никто не знает. Я был Деканом. Ты станешь… кем? У тебя есть кличка? — Нет. — Придумают. Обязательно придумают. Расходники — они такие. Им нужно имя, чтобы бояться. Не Анатолий — слишком человеческое. А что-то страшное. Из детства. Из страшилок. — Бабай, — сказал Анатолий. Слово вырвалось само собой, как будто ждало своего часа. — Бабай, — повторил Декан. — Хорошо. Страшно. Просто. Теперь ты Бабай. Он закрыл глаза. В этот раз — навсегда. Анатолий посидел рядом ещё час. Потом встал, вышел в цех, посмотрел на расходников. Те смотрели на него. Ждали. — Декан умер, — сказал он. — Теперь я здесь главный. — А как тебя звать? — спросил Борода. — Бабай. Слово повисло в воздухе. Расходники переглянулись. Кто-то сглотнул. Кто-то опустил глаза. — Правила не меняются, — сказал Бабай. — Банка — 580 грамм. Недовес — наказание. Отрезание пальцев — по расписанию. Работаем. Он подошёл к весам, проверил стрелку. Всё было правильно. — Борода, — сказал он, не оборачиваясь. — Приведи новенького. Того, который вчера проебал вес. Борода привёл. Парень лет двадцати, грязный, трясущийся. — Палец, — сказал Бабай. — Левой руки. Мизинец. Парень заплакал. Забормотал что-то про маму, про то, что он больше не будет, про то, что ему всего двадцать. Бабай смотрел на него. Не слушал. — Борода, сделай, — сказал он. — У меня нет времени. Борода взял нож. Парень закричал. Бабай отвернулся к столу. Взял банку. Начал собирать. Лепил, сыпал, трамбовал, загибал, мотал, взвешивал. 580. Ровно. Он поставил банку в партию и взял следующую. Крик затих. Парень ушёл, зажимая культю. Бабай даже не посмотрел в его сторону. Внутри было пусто. И холодно. Как в подвале, который стал его домом. --- Через месяц Бабай переехал в комнату Декана. Стены были увешаны фотографиями. Расходники, которые умерли. Те, кто сбежал. Те, кого поймали. Бабай смотрел на их лица и не узнавал никого. Для него они были просто единицами. Банками. Весом. Бабай повесил весы. Маленькие, аптекарские, которые показывали граммы. Он смотрел на них по ночам, когда не мог уснуть. Стрелка замирала на нуле. Пустота. Идеальный вес. — Ты чего не спишь? — спросил Борода однажды, заглянув в комнату. — Думаю, — сказал Бабай. — О чём? — О том, как сделать производство эффективнее. Он думал не об этом. Он думал о дочери. О её лице, которое начинал забывать. О её голосе, который больше не мог вспомнить. О том, что скоро он забудет всё. И станет идеальным хозяином. Идеальной машиной. — Борода, — сказал он. — Завтра набирай новых людей. Нам нужно расширяться. — Сколько? — Сколько придёт. Всех бери. Расходников много не бывает. Борода кивнул. Ушёл. Бабай остался один. Смотрел на весы. Стрелка дрогнула. 580. Ни граммом больше. Ни граммом меньше. — Идеально, — сказал он вслух. Никто не ответил. В подвале было тихо. Только скотч шуршал в темноте, наматываясь на банки. Готовя смерть. Готовя вечность.