Глава третья. Под небом, которое смеётся над нами

Утро свадьбы выдалось таким ясным, словно сама природа решила посмеяться над нами. Я стояла у окна в доме Учиха, последний раз смотрела на знакомый двор, и в лицо мне дул тёплый, почти весенний ветер, хотя календарь упрямо показывал начало зимы. Небо было высоким, вымытым до синевы, и ни одного облака — только солнце, щедрое, золотое, которое не жалело света для этого дня. Такая погода бывает раз в году — когда воздух прозрачен, как горный хрусталь, а тени ложатся чёткими, словно вырезанными ножом. Птицы щебетали за окном, и я подумала, что даже они не понимают, что происходит. Им казалось, что наступила весна, что пора вить гнёзда и радоваться. Глупые. Они не знали, что сегодня хоронили мою свободу. — Госпожа, пора, — раздался голос за спиной. Я обернулась. Служанки уже внесли свадебное кимоно — тяжёлое, многослойное, белое, как первый снег. Белое для смерти. Белое для новой жизни. В старинных обычаях невеста надевала белое, чтобы умереть для своей семьи и родиться заново в семье мужа. Я усмехнулась. Умирать для Учиха я не собиралась. Но кимоно надела. Они одевали меня долго, с благоговением, словно храмовую статую. Сначала нижнее бельё из тончайшего шёлка — скользкое, как змеиная кожа, прохладное, вызывающее мурашки на коже. Потом длинная сорочка, потом пояс, потом ещё один слой, и ещё, и ещё. Каждый слой — своё значение, своя молитва, своя клетка. Я стояла, раскинув руки, как распятая, и смотрела в потолок, пока они ползали вокруг, затягивая, поправляя, приглаживая. Когда надели верхнее кимоно — парчовое, с вышитыми журавлями и соснами, символами долголетия и стойкости, — я едва могла дышать. Ткань была тяжёлой, как доспех, но в доспехах хотя бы можно было двигаться. Здесь же каждое движение давалось с трудом. Запах ладана, которым окуривали одежду, смешивался с моим собственным — чёрный чай, сакура, лёгкая горечь пота после утренней тренировки. Теперь этот запах навсегда впитается в парчу. — Волосы, — сказала старшая служанка, и меня усадили перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение, пока они расчёсывали мои тёмные волосы. Выгоревшие на солнце пряди сейчас казались почти золотыми в этом утреннем свете. Они укладывали их в сложную причёску — гребни, шпильки, заколки с жемчугом. Я попросила оставить розовую заколку с тюльпанами, но мне мягко, но твёрдо отказали. — В доме Сенджу не носят таких вещей, — сказала служанка. Я промолчала. Я найду способ вернуть её. Или сделаю новую. Или вырву из рук того, кто посмеет мне указывать. Когда всё было готово, я взглянула в зеркало. На меня смотрела чужая девушка — бледная, с губами, тронутыми красным, с глазами, которые казались слишком большими на этом белом лице. Красивая. Как кукла. Как та, что стоит в храме, принимая подношения. Даже запах от меня шёл чужой — ладан, жасмин, что-то приторное. — Невеста готова, — произнесла служанка, и в её голосе прозвучало удовлетворение. Я поднялась. Кимоно шуршало, как сухие листья, и каждый шаг давался с трудом. Я вспомнила, как бегала по полям в боевых хакама, как ветер трепал волосы, как я смеялась, и никто не смел меня остановить. Теперь я шла к алтарю, закованная в шёлк, как в кандалы. --- Церемония проходила в главном зале поместья Сенджу. Двери были распахнуты настежь, и солнечный свет заливал полированный пол, отражаясь от лакированного дерева, от золотых ширм, от белоснежных кимоно гостей. Пахло деревом, цветами и чем-то старым, вековым — запах традиции, который душил меня. Зал был полон. С одной стороны — Сенджу в своих строгих одеждах, с каменными лицами и цепкими взглядами. С другой — Учиха, такие же чопорные, такие же настороженные. Между ними — дорожка из риса, усыпанная лепестками хризантем, и я шла по ней, чувствуя, как взгляды впиваются в спину. Лепестки хрустели под ногами, и их горьковато-пряный запах смешивался с ладаном. Хаширама сидел во главе, и его лицо сияло такой искренней радостью, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Он действительно верил, что этот брак — начало мира. Что кровь, пролитая веками, смоется белым шёлком и лепестками цветов. Наивный. Или просто очень уставший. Мадара стоял среди Учиха, и я не смотрела на него. Не могла. Если бы я встретилась с ним взглядом, то, возможно, развернулась бы и ушла. А я обещала. Я дала слово. Тобирама ждал меня у алтаря. Сегодня он был в парадном кимоно — тёмно-синем, почти чёрном, с вышитым белым драконом, обвивающим рукава. Волосы, белые, как снег, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он стоял прямо, не шевелясь, и смотрел на меня, пока я приближалась. В его взгляде не было торжества, не было радости. Только спокойная, холодная оценка. Я подошла, и мы встали рядом. Я чувствовала тепло его тела на расстоянии, чувствовала запах сандалового дерева и чего-то ещё, неуловимого, чужого. Я не смотрела на него. Я смотрела на алтарь — на чаши с сакэ, на ветви священного дерева, на огонь, который горел ровно, не мигая. Служба началась. Жрец читал молитвы, и его голос лился, как мёд, тягучий, монотонный. Я не слушала. Я думала о том, как Изуна учил меня метать сюрикен, и как я промахнулась, и как он рассмеялся и сказал: «Ничего, в следующий раз попадёшь. Главное — не бояться». Я не боялась тогда. Я не боялась ничего. А теперь я стояла здесь, в белом саване, и боялась будущего так, как никогда не боялась смерти. — Сделайте три глотка, — услышала я голос жреца. Перед нами стояли три чаши — малая, средняя, большая. Каждая — по три глотка. Девять глотков, которые связывают нас навечно. Тобирама взял малую чашу первым. Его руки были спокойны, уверены. Он сделал три глотка и передал чашу мне. Я взяла. Сакэ было тёплым, почти горячим, и оно обожгло горло, как огонь. Вкус риса, сладость, горечь — всё смешалось в один комок, который я с трудом проглотила. Я выпила, не поморщившись. Средняя чаша. Большая. Глотки повторялись, и я чувствовала, как сакэ разливается по телу, согревая, туманя голову. Хорошо. Пусть будет туманно. Так легче. Когда церемония закончилась, нас вывели во двор для торжественной части. Солнце стояло в зените, и его свет был таким ярким, что я щурилась, стараясь разглядеть лица гостей. Среди них мелькнуло что-то лиловое — Юки. Она стояла в толпе служанок, прямая, с непроницаемым лицом, но я заметила, как её пальцы сжимают веер. Она смотрела на Тобираму. На меня. На кольцо, которое он надевал мне на палец. Кольцо было золотым, тонким, с выгравированным внутри иероглифом «вечность». Тобирама надел его мне на безымянный палец левой руки, и я почувствовала, как металл нагревается от моей кожи, как он сжимает палец, как цепь. Я посмотрела на своё кольцо. Потом на его — такое же золотое, такое же тонкое, на его левой руке. И в этот момент я приняла решение. Медленно, под взглядами десятков пар глаз, я сняла кольцо с пальца. По толпе пробежал шёпот. Служанки ахнули. Одна из женщин Сенджу, та, что была старшей на осмотре, побледнела, как полотно. Я видела, как Хаширама замер с чашей в руке, как Мадара подался вперёд, как лица Учиха вытянулись в изумлении. Я не смотрела на них. Я смотрела на Тобираму. Он не дрогнул. Ни один мускул не двинулся на его лице. Только глаза — тёмные, глубокие — следили за моими пальцами. Я достала из-за пазухи тонкую серебряную цепочку — я приготовила её заранее, спрятав под кимоно. Продела кольцо в цепочку и застегнула её на шее. Кольцо опустилось на грудь, холодное, тяжёлое, прямо на сердце. — Так мне будет спокойнее, — сказала я, глядя прямо в глаза Тобираме. — Я не привыкла к украшениям на руках. Они мешают. Мой голос прозвучал громко в этой тишине, и я не добавила ни «господин», ни почтительного обращения. Просто сказала, как есть. Как всегда говорю. Шёпот усилился. Я слышала, как служанки перешёптываются за спиной, как одна из них, молодая, тихо ахнула: «Как она смеет обращаться к господину Тобираме без почтения?» Я услышала, но не обернулась. Пусть шепчутся. Пусть привыкают. Тобирама смотрел на меня долго. Я не опускала глаз, хотя видела его лицо не очень чётко — солнце било прямо в глаза, и я щурилась, но не отводила взгляда. — Как хочешь, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни гнева, ни удивления. Только спокойствие, как у человека, который привык, что мир вокруг него подчиняется не словам, а делам. Он повернулся к гостям, поднял чашу, и церемония продолжилась, как будто ничего не случилось. Но я видела, как Юки, стоящая в тени веранды, смотрит на мою шею, на кольцо, которое бьётся в такт сердцу. В её глазах была такая ненависть, что на мгновение я испугалась — не за себя, за неё. Если она попробует снять эту цепочку, я сломаю ей пальцы. И пусть Тобирама потом защищает свою любовницу. Я — законная жена. И это кольцо будет висеть на моей груди, пока я жива. --- Пир длился до вечера. Я сидела рядом с Тобирамой, прямая, как палка, и принимала поздравления, которые сыпались на нас, как снег. Гости подходили, кланялись, желали долгой жизни, счастливого союза, много детей. Я кивала, улыбалась той улыбкой, которую разучила за день, и думала о том, как хочется сбросить это кимоно, размять затёкшие ноги и выпить настоящего чая, а не этого сладкого сакэ. Тобирама, казалось, чувствовал то же самое. Он пил мало, говорил короткими фразами и ни разу не прикоснулся ко мне, даже случайно. Мы сидели рядом, но между нами было расстояние, которого хватило бы на ещё один брак. К концу вечера я заметила, что наложница исчезла. Служанки перешёптывались, бросая на меня косые взгляды, но я сделала вид, что ничего не замечаю. Пусть бежит в свои покои и плачет в подушку. У неё было пять лет. Теперь моя очередь. Когда пир закончился, меня отвели в мою комнату — ту самую, на востоке, которую я отвоевала у Тобирамы. Аяме уже приготовила всё: постель, светильники, чай на столе. Комната была светлой, с большим окном, выходящим в сад. Даже ночью здесь, казалось, было больше воздуха. Служанки помогли снять кимоно, снять все эти слои, все эти украшения. Когда я осталась в нижней сорочке, я отпустила их и закрыла дверь сама. В комнате горели все светильники — я попросила об этом заранее, и мою просьбу, к удивлению, выполнили. Я села на циновку, поджав ноги, и провела рукой по шее, нащупала кольцо. Оно было холодным, но постепенно нагревалось от тепла тела. Я сняла цепочку, поднесла кольцо к свету. Золото мерцало, внутри блеснул иероглиф «вечность». Вечность. Какое смешное слово для брака, который заключён на крови и ненависти. Я надела цепочку обратно и спрятала кольцо под сорочку. Пусть лежит на сердце. Это единственное место, где я готова носить его знак. В дверь постучали. Три коротких удара — не служанка, не Аяме. Я замерла. — Войдите, — сказала я, не вставая. Дверь скользнула в сторону. На пороге стоял Тобирама. Он был без верхнего кимоно, только в нижнем, тёмном, и его волосы, распущенные после церемонии, почти касались шеи белой волной. Он выглядел уставшим, но собранным. — Я не стучусь, — сказал он, входя, и дверь за ним закрылась. — Но сегодня решил предупредить. — Ты всегда приходишь без стука, — я не поднялась. — Что на этот раз? Он сел напротив, положив руки на колени, и посмотрел на меня. В его взгляде не было той холодной отстранённости, что днём. Теперь в нём читалась какая-то тяжёлая решимость. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — О чём? — О наследнике. Я усмехнулась. Конечно. О чём же ещё может говорить муж с женой в первую брачную ночь? — Ты прямолинеен, Сенджу, — я откинулась на подушки. — Не мог бы для начала спросить, как прошёл мой день? — Твой день прошёл так же, как и мой, — он не принял игру. — Мы оба выполняем долг. И часть этого долга — произвести на свет наследника, который скрепит союз кланов. — Звучит романтично, — я скрестила руки на груди. — Прямо сердце тает. Он не обратил внимания на сарказм. — Я не буду принуждать тебя, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то новое. — Но мы должны понимать, что это неизбежно. Чем раньше ты понесёшь, тем быстрее старейшины успокоятся. — Старейшины? — я подняла бровь. — Или ты? — Я тоже, — он не отвёл взгляда. — У меня есть обязательства перед кланом. Я смотрела на него, и во мне закипала злость. Он сидел здесь, в моей комнате, в моём новом доме, и говорил о наследнике, как о деловой сделке. Ни намёка на страсть, на желание, на человеческое тепло. Только долг, только цифры, только планы. — Ты когда-нибудь вообще испытывал влечение к женщине? — спросила я, и голос мой прозвучал насмешливо. — Или для тебя это просто… процедура? Он молчал, и я заметила, как напряглись его скулы. — Я не обсуждаю такие вещи, — сказал он. — А я обсуждаю, — я подалась вперёд. — Я хочу знать, чего мне ждать. Потому что если ты такой же в постели, как в жизни — холодный, расчётливый и безэмоциональный, — то у нас проблемы. — Микото, — предупреждающе сказал он. — Что? — я усмехнулась, и усмешка получилась грязной, почти неприличной. — Ты боишься, что я сравню? Потому что, знаешь, у Мадары и других мужчин Учиха всё было… как бы это сказать… очень даже хорошо. А у Сенджу, я слышала, с этим туго. Вряд ли у тебя получится так же. Он замер. Я видела, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки на коленях. Его лицо оставалось непроницаемым, но я чувствовала, как его чакра пульсирует — сдержанно, но яростно. — Ты лжёшь, — сказал он тихо. — О чём? — я наклонила голову. — О Мадаре? Можешь верить во что хочешь. Но факт остаётся фактом: я знаю, что такое хороший секс. И сомневаюсь, что ты сможешь его дать. Он медленно поднялся. Я тоже встала, готовая к продолжению ссоры. Но он не сделал шага в мою сторону. Он стоял, глядя на меня сверху вниз, и в его глазах была такая буря, которую я не могла прочитать. — Когда ты будешь готова, — сказал он, и голос его был низким, почти шипящим, — я приду. Но не раньше. Он развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору — ровные, чеканные, не быстрее обычного. Он не убегал. Он уходил с достоинством. Я осталась одна. Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствовала, как дрожат руки. Злость, страх, облегчение — всё смешалось в один тугой комок, который застрял в горле. «Ты дура», — сказала я себе. «Зачем ты это сказала? Зачем дразнила?» Но я знала зачем. Я хотела сделать больно. Хотела, чтобы он почувствовал хоть часть того унижения, которое испытывала я. И, кажется, у меня получилось. Я подошла к окну. Ночь была тёмной, звёздной, и луна висела низко, освещая сад. Я смотрела на неё, и в голове крутилась одна мысль: он пришёл. Он не тронул меня. И, возможно, не придёт ещё долго. Я зажгла все светильники — хотя горело и так достаточно, — легла на циновку, укрылась тёплым одеялом и свернулась калачиком. Холод пробирал до костей, даже сквозь ткань. Я прижала подушку к груди, пытаясь согреться, и закрыла глаза. Перед сном я коснулась кольца на шее и прошептала в темноту: — Спи спокойно, Изуна. Я не забыла. Я никогда не забуду. И заснула, убаюканная мерцанием огня, который оставила гореть у изголовья.