Глава четвёртая. Чужое тепло

Сад Сенджу встречал её холодом и тишиной. Розовый рассвет только начинал разгонять тьму, и воздух был прозрачным, как горный хрусталь. Микото вышла на задворки поместья, когда восточный край неба ещё только серел, а звёзды не успели погаснуть. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара, и девушка поёжилась, кутаясь в лёгкую куртку. Холод пробирал до костей, как всегда, но это было знакомое, почти родное чувство. Её собственная плоть всегда была плохим союзником — мёрзла даже летом. Но она не вернулась. Площадка за главным домом, скрытая ветвями старой сакуры, стала её убежищем. Здесь никто не ходил по утрам, и Микото могла быть собой — не женой Сенджу, не политической пешкой, а воином Учиха. Сбросив куртку, девушка осталась в тонкой рубахе, прилипшей к телу от утренней влаги. Закрыв глаза, она сосредоточилась на внутреннем потоке. Чакра заструилась по каналам — горячая, живая, знакомая до каждой искры. Пальцы сложились в печать Тигра, и энергия хлынула в грудь, в горло, на губы. Выдох — и из её рта вырвалось пламя. Не шар, а длинная струя огня, рванувшая вперёд, лизнувшая старый пень, служивший мишенью. Дерево зашипело, обуглилось, запахло горелой корой. — Катон: Гокакю но дзюцу, — прошептала Микото, пробуя технику на вкус. Не идеально. Мощность не та, что в бою. Но здесь, в этом тихом саду, никто не ждал от неё совершенства. Она повторила — снова печать, снова выдох, и пламя вырвалось шире, жарче. Пень задымился, и Микото почувствовала, как чакра пульсирует в венах, согревая изнутри. Она сделала ещё один выдох, выпустив огненный шар размером с голову взрослого мужчины. Кора треснула, полетели искры, и в воздухе запахло горелым деревом и озоном. — Ты сожжёшь мои деревья, — раздался голос за спиной. Микото резко обернулась, выбрасывая руку вперёд, но в последний момент погасила огонь, оставив только тёплый отблеск на ладони. Тобирама стоял в тени дерева, скрестив руки на груди. Он был без доспехов, в простом тёмном кимоно, и его белые волосы серебрились в слабом свете. На губах — лёгкая усмешка. — Неплохая техника. Для Учиха. — Неплохая наблюдательность. Для Сенджу, — парировала она, гася чакру. Пальцы всё ещё светились остаточным теплом, и воздух вокруг дрожал от невыплеснутой энергии. — Я пришёл сказать, что на завтраке будет Хаширама с женой. Постарайся не поджечь стол. Микото фыркнула, разворачиваясь к нему спиной. — Не обещаю. Она слышала, как он уходит. Его чакра — тяжёлая, плотная — оставалась на границе её восприятия ещё несколько секунд, а потом исчезла. --- В малой столовой пахло рисом, рыбой и слабым зелёным чаем — тем, который Микото презирала. Хаширама сидел во главе стола, с неизменной широкой улыбкой. Рядом с ним Узумаки Мито — рыжеволосая женщина с острым, всё замечающим взглядом. Тобирама занял место напротив. Микото вошла, когда все уже сидели, и без приглашения опустилась на подушку. Служанки, замершие у стен, переглянулись. По этикету следовало сначала поприветствовать главу дома, потом мужа, потом ждать, пока муж начнёт есть. Микото просто взяла чайник и налила себе чёрного чая — крепкого, тёмного, почти чёрного. Хаширама рассмеялся. — Я вижу, ты не из тех, кто ждёт разрешения. — Я из тех, кто не любит холодный чай, — ответила Микото, делая глоток. — Ты опоздала, — заметил Тобирама. — Тренировка затянулась, — девушка подняла на него взгляд. — Тобирама. Имя без приставки «господин», без почтения — просто как равному. В комнате повисла тишина. Служанки замерли, бледнея. Юки, которая как раз вносила блюдо с рыбой, остановилась на пороге, и её лицо стало каменным. Только Тобирама не изменился. Он взял палочками кусочек рыбы, положил в рот, прожевал. Потом сказал: — Завтра не опаздывай. Всё. Никакого замечания. Служанки опустили глаза, пряча изумление. Юки поставила блюдо на стол — её руки дрожали. — Микото, — голос Мито вывел её из раздумий. — Хаширама много рассказывал о тебе. Лучший воин Учиха. — Был, — ответила Микото. — Теперь я просто жена Сенджу. — Это не умаляет того, кем ты была, — мягко сказала Мито. Когда Хаширама отвлёкся на разговор с Тобирамой, рыжеволосая женщина наклонилась к Микото. — Ты не ешь рыбу, — заметила она тихо. — Не люблю. С детства. Мито улыбнулась уголками губ. — Я тоже. Но здесь все думают, что рыба — признак хорошего тона. Приходится терпеть. Они переглянулись, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое. Не дружба — пока только понимание. --- После завтрака Микото вышла за ворота поместья. Аяме, её личная служанка, попросила разрешения сопровождать. — Ты не обязана, — бросила Микото, уже шагая к выходу. — Я хочу, госпожа, — ответила девушка и, не дожидаясь ответа, пошла следом. Рынок был маленьким, наспех сколоченным из досок и палаток. Пахло жареным рисом и дымом. Микото шла медленно, разглядывая товары, и ловила на себе взгляды. Её узнавали — женщина-Учиха в простой одежде, без свиты, с одной служанкой. У прилавка с чаем она остановилась, уже собираясь торговаться, когда заметила, что Аяме засмотрелась на соседний лоток. Девушка стояла, приоткрыв рот, и смотрела на отрез бледно-голубого шёлка с вышитыми белыми цаплями. Глаза горели, пальцы непроизвольно тянулись к ткани. — Нравится? — спросила Микото, подходя. Аяме вздрогнула, покраснела до корней волос. — Я… просто смотрю, госпожа. Микото окинула взглядом её одежду — потёртое серое кимоно, блёклый пояс, заношенные рукава. Девушка всегда выглядела опрятно, но бедно. Как будто её вещи видели лучшие времена. — Хозяин, сколько стоит этот отрез? — спросила Микото, поворачиваясь к торговцу. — Для вас, госпожа, триста монет. — Двести двадцать, и я беру ещё вон тот, с вишнёвым цветом. — Двести пятьдесят, и по рукам. — Двести тридцать, — Микото достала монеты. — Идёт. Торговец вздохнул, но согласился. Микото отсчитала деньги, забрала свёртки и сунула их в руки остолбеневшей Аяме. — Это… это Вам, госпожа? — растерянно спросила девушка, прижимая ткань к груди. — Тебе, — Микото усмехнулась. — Голубой — на кимоно, вишнёвый — на пояс. Негоже моей служанке ходить в обносках. Аяме смотрела на свёртки, и её глаза наполнились слезами. — Госпожа, я не могу… — Можешь, — Микото взяла её под руку и повела дальше. — Ты хорошо работаешь, ты добра ко мне. Это меньшее, что я могу сделать. Аяме всхлипнула, но улыбнулась сквозь слёзы. — Спасибо, госпожа. Я никогда не забуду. — Не за что, — Микото отвернулась, пряча смущение. — Пойдём, мне нужен ещё чай. Они прошли дальше, и на другой стороне улицы Микото увидела детей. Трое — двое мальчиков и девочка — играли в войну, размахивая деревянными палками. Один из мальчиков, темноволосый и круглолицый, носил на спине веер Учиха. Второй, светловолосый и долговязый, был в одежде Сенджу. — Ты не умеешь драться! — кричал темноволосый. — Умею! — отвечал светловолосый. — А вот и нет! Изуна-сама говорил, что Сенджу только и могут, что прятаться за деревьями! Микото замерла. Изуна-сама. Маленький Учиха цитировал Изуну. Её Изуну. Девочка вмешалась, встав между ними. — Хватит драться! Хаширама-сама сказал, что мы теперь одна деревня. Нельзя враждовать. — А я и не вражду, — надулся темноволосый. — Я просто говорю правду. — А правда в том, — сказал светловолосый, опуская палку, — что мы победили. И теперь мы друзья. Так сказал мой отец. — Твой отец много чего говорит, — буркнул Учиха, но палку тоже опустил. Девочка рассмеялась и, схватив обоих за руки, потащила их к лотку с леденцами. Микото смотрела на них, и внутри неё что-то сжалось. Дети. Они не помнили войны. Для них Сенджу и Учиха — просто соседи, с которыми можно ссориться и мириться за леденцы. — Госпожа? — Аяме осторожно коснулась её рукава. — Вам плохо? — Нет, — Микото покачала головой, отворачиваясь. — Всё хорошо. Просто… задумалась. Они пошли дальше, и Микото уже выбрала лавку с чаем, когда из-за прилавка вышел Мадара. — Смотрю, семейная жизнь идёт на пользу, — усмехнулся он. — Ты даже чай теперь сама выбираешь. Она подошла, взяла мешочек с чаем, который он держал. — А ты даже при встрече не можешь без сарказма. Мадара помолчал, потом спросил тихо, чтобы никто не слышал: — Ты сказала ему? Про нас? Микото усмехнулась. — Сказала. В первую же ночь. «Я спала с Мадарой, так что не думай, что у тебя есть право быть первым». Мадара схватился за голову. — Зачем? — Чтобы он знал своё место, — девушка пожала плечами. — Это единственное оружие, которое у меня есть. — Ты не спала со мной, — напомнил он. — А он не знает, — она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — Пусть грызёт себя ревностью. Он покачал головой, но ничего не сказал. Вскоре они разошлись — на другой стороне улицы показалась группа Сенджу с охраной. --- Вернувшись в поместье, Микото застала в своей комнате переполох. Одеяла сброшены на пол, светильники, которые она оставляла гореть по ночам, убраны в дальний угол. На столе вместо привычного подноса с чаем — ваза с увядшими хризантемами. Лепестки осыпались, и горьковатый запах увядания смешивался с ароматом воска. — Юки, — сказала Микото, и Аяме испуганно кивнула. Она вышла в коридор и направилась к комнатам наложниц. Аяме семенила следом, бледная как полотно. Юки сидела за столиком в своей комнате, перебирая какие-то бумаги, и даже не подняла головы, когда Микото вошла без стука. — Ты забыла у меня кое-что, — сказала Микото, бросая увядшие цветы на пол. Лепестки разлетелись в стороны, оставив на циновке жёлтые пятна. Юки медленно подняла взгляд. В её глазах не было страха — только холодная, расчётливая ненависть. — Не понимаю, о чём вы, госпожа. — О том, что в моей комнате не место твоим подачкам, — Микото подошла ближе. — Если ты хочешь войны, я её тебе устрою. Я не буду прятаться за спиной мужа. Юки усмехнулась. — Вы думаете, я боюсь вас? Вы — выскочка из Учиха. Я была с ним пять лет. Я знаю его привычки, его вкусы, его слабости. А вы — никто. — Я его жена, — Микото не повысила голоса. — Это даёт мне больше прав, чем твои пять лет. — Жена? — Юки поднялась, и теперь они стояли лицом к лицу. — Вы — политическая сделка. Пешка. Как только вы родите наследника, он вернётся ко мне. — Посмотрим, — Микото улыбнулась ледяной улыбкой. — Но пока я здесь, ты будешь делать так, как я скажу. Убери мои светильники ещё раз — и я вышвырну тебя из этого дома. Неважно, сколько лет ты здесь прожила. Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Аяме, бледная как полотно, бежала за ней. --- Вечер опустился на поместье, густой и тёмный. Микото шла по коридору к своей комнате, когда из-за поворота вышел Тобирама. Они едва не столкнулись. — Ты, — сказал он, и в голосе прозвучало раздражение. — Хорошо, что я тебя нашёл. — Неужели соскучился? — она подняла бровь. Он проигнорировал колкость. — Что за цирк с лампами? Микото замерла. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — он сделал шаг вперёд, и она невольно отступила к стене, — что в твоей комнате горят все светильники каждую ночь. Служанки болтают, что их госпожа боится темноты, как ребёнок. — Я не боюсь, — сказала она, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Тогда зачем? — он смотрел на неё в упор. — Это не твоё дело, — она попыталась обойти его, но он преградил дорогу рукой. — Моё. Пока ты носишь моё имя, всё, что ты делаешь, отражается на мне. Если твои страхи станут предметом сплетен, это ослабит наш союз. Она подняла голову, глядя ему в глаза, и впервые пожалела, что не видит его лица достаточно чётко. Она щурилась, но не могла разобрать выражение. — У меня нет страхов, — сказала она медленно. — Есть привычки. И я не намерена от них отказываться. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом убрал руку. — Делай что хочешь. Но будь готова к последствиям. Он уже развернулся, чтобы уйти, но Микото окликнула: — Тобирама. Он остановился, не оборачиваясь. — В моей комнате сегодня перерыли все вещи. Убрали светильники, заменили чай на увядшие цветы. Твоя Юки старается. Тишина длилась несколько секунд. Потом он сказал, не оборачиваясь: — Я разберусь. Он сделал шаг прочь, но Микото, сама не зная зачем, окликнула снова: — Тобирама. Он замер. Повернулся — медленно, словно через силу. В полумраке коридора его лицо казалось вырезанным из слоновой кости: белые волосы, бледная кожа, тени под глазами. Только глаза горели — холодные, внимательные, изучающие. — Что? — спросил он, и в голосе прозвучала усталость. Она хотела сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на неё так, словно видел насквозь. Словно знал, что она сейчас скажет, и ждал этого с холодным терпением человека, который привык, что мир подчиняется его правилам. — Ничего, — выдохнула Микото и уже хотела уйти, когда он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Она не отступила, хотя стена была уже за спиной. Он остановился в шаге, и она почувствовала запах летнего шторма и чего-то ещё — острого, как свежий ветер. — Ты думаешь, что можешь требовать, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Что можешь ставить условия. Приказывать слугам. Указывать мне, кто должен жить в моём доме. — Я твоя жена, — ответила она, и голос прозвучал хрипло. — Жена, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки. Только горькая правда. — Жена по бумагам. Пешка в политической игре. Ты сама это выбрала. — Я выбрала мир для своего клана, — она подняла голову, глядя ему в глаза. — Не тебя. Он смотрел на неё, и вдруг его рука поднялась и коснулась её подбородка. Пальцы были прохладными, но от этого прикосновения по её коже побежали мурашки. Он приподнял её лицо, заставляя смотреть прямо. — И всё же, — сказал он, и в его голосе появилось что-то новое, низкое, вибрирующее, — ты моя. По бумагам. По сакэ, что мы пили у алтаря. По имени, которое носишь. Ты моя. Слова упали в тишину коридора, и Микото почувствовала, как внутри, в груди, что-то ёкнуло. Странное, незнакомое чувство разлилось под рёбрами — тёплое, пугающее, запретное. Её чакра, всегда послушная, вдруг дрогнула, метнулась, как испуганная птица. Сердце пропустило удар. Никто никогда не называл её «своей». Никто. Она была воином, напарником, оружием, пешкой — но никогда чьей-то. Она не знала, что это слово может звучать так. Не как приказ. Как утверждение. Как факт, от которого не уйти. И Тобирама почувствовал это. Он был сенсором. Он чувствовал чакру на расстоянии, умел читать ложь по малейшему колебанию. И сейчас он чувствовал, как её чакра дрогнула, как она метнулась внутри, как сердце пропустило удар. Его пальцы на её подбородке дрогнули. Он вдохнул — глубже, чем обычно, и замер, словно боясь спугнуть то, что почувствовал. Его глаза расширились. Зрачки, всегда холодные, сейчас казались почти чёрными. Микото чувствовала, как его пальцы на её подбородке слегка сжались — не больно, но ощутимо. Как будто он хотел удержать её, не дать отстраниться. Как будто то, что он почувствовал в её чакре, отозвалось в нём самом. Она не знала, что он чувствует. Но видела, как напряглись мышцы его шеи, как побелели костяшки пальцев свободной руки, сжатой в кулак. Он дышал медленно, слишком медленно, словно заставлял себя сохранять спокойствие. Словно внутри него тоже что-то дрогнуло. — Ты… — начал он и замолчал. Голос его сел. Он прочистил горло, но не убрал руку. Его взгляд скользнул по её лицу — медленно, изучающе, останавливаясь на губах, на глазах, на том, как бьётся жилка на её шее. Она не отводила взгляда. Ей казалось, что если она отведёт глаза, то проиграет. Но что именно она проигрывала — она не понимала. Тобирама медленно убрал руку. Его пальцы скользнули по её щеке, по скуле — случайно или намеренно? — и она вздрогнула от этого прикосновения. Он отступил на шаг, и в его движениях появилась какая-то странная осторожность. — Тебе нечего бояться темноты, — сказал он, и его голос снова стал ровным, но не холодным. Слишком не холодным для него. — Я не враг тебе. Пока ты не сделаешь меня им. Он развернулся и ушёл. Быстро, почти резко. Микото услышала, как его шаги удаляются по коридору — быстрее обычного, словно он убегал. Она стояла, прижав ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Кольцо на цепочке нагрелось от тела, почти обжигало кожу. Девушка сжала его в кулаке, пытаясь унять эту странную дрожь. Ты моя. Глупые слова. Пустые слова. Он сказал их, чтобы поставить её на место, чтобы показать, что она принадлежит ему, как вещь. Но почему же тогда её тело отозвалось на них так, словно услышало то, чего всегда ждало? И почему он… почему он смотрел на неё так, словно эти слова сказал не ей, а себе? Микото заставила себя выпрямиться, поправила ворот и медленно пошла в свою комнату. Каждый шаг давался с трудом, но она не позволила себе ускориться. --- Позже, уже в своей комнате, Микото услышала шаги в коридоре. Она вышла посмотреть — служанка несла поднос с ужином. — Кому это? — Господину Тобираме, — ответила девушка, опуская глаза. — Юки с ним? Служанка побледнела. — Это… не мне… — Ясно. Микото развернулась и ушла в свою комнату, плотно закрыв дверь. Она села на циновку, обхватив колени руками. В груди разрасталось странное чувство — не ревность, нет. Что-то другое. Что-то похожее на пустоту. Она не хотела его. Она вообще не хотела этого брака. Но знать, что он сейчас там, с другой, в то время как она сидит здесь одна… Это было похоже на оскорбление. Не ей. Её положению. Микото встала, подошла к комоду и достала маленький шёлковый платок, вышитый розовыми тюльпанами. Мягкая ткань скользнула между пальцев, пахнущая чёрным чаем и сакурой. Девушка сжала его в кулаке и направилась к покоям Тобирамы. Дверь была закрыта, и изнутри доносились приглушённые голоса. Микото аккуратно просунула платок в щель между дверью и косяком — так, чтобы он упал внутрь, когда дверь откроют. Потом развернулась и ушла. Пусть увидят. Пусть Юки знает, что законная жена может прийти в любой момент. Пусть думает, что хочет. Микото вернулась в свою комнату, зажгла все светильники и забралась под одеяло. Чай остыл, но она выпила его всё равно — горький, тёплый, свой. Она лежала, глядя на пламя, и думала о том, что сегодня случилось что-то, чего она не понимала. Его слова, его взгляд, его пальцы на её подбородке — всё это кружилось в голове, не давая уснуть. «Ты моя». Микото закрыла глаза и заставила себя не думать об этом. Не думать о том, как он смотрел на неё. Не думать о том, как его дыхание изменилось, когда он почувствовал её чакру. Не думать. Светильники мерцали, отбрасывая на стены тени. Девушка смотрела на них, пока глаза не слиплись, и заснула, убаюканная их неровным светом. В другой части дома, в покоях Тобирамы Сенджу, маленький шёлковый платок с розовыми тюльпанами лежал на пороге, и никто не решался его поднять.