Глава пятая. Стены имеют уши

Серое, молочное небо едва пропускало свет, когда Микото выскользнула из своей комнаты. Воздух в коридорах был прохладным и влажным, пахло деревом и воском от догоревших светильников. Шаги — лёгкие, почти бесшумные — несли её к задней части поместья, туда, где за ветвями старой сакуры пряталась тренировочная площадка. Она вышла в сад, и утренняя сырость обожгла лицо. Площадка была скрыта от посторонних глаз — её любимое место, где никто не мешал, где можно было на час забыть, что ты — жена Сенджу, политическая пешка, заложница чужого мира. Здесь она снова становилась собой. Шиноби. Учиха. Она уже приготовилась скинуть куртку и достать меч, когда до слуха донёсся звук. Ритмичный, тяжёлый. Не удары по дереву — по воздуху. Свист рассекаемой пустоты, сбитое дыхание. Кто-то был на её площадке. Микото замерла за стволом сакуры, выглянула из-за шершавой коры — и замерла. Тобирама стоял к ней спиной, в одних тёмных тренировочных хакама, низко сидящих на бёдрах. Обнажённый по пояс. Белые волосы, коротко стриженные, влажными прядями прилипли к вискам и затылку. Широкие плечи двигались плавно, мощно, когда он поднимал и опускал меч. Настоящий меч, не деревянный. Клинок сверкал в сером свете, рассекая воздух с глухим, почти музыкальным звоном. Микото смотрела. Не могла отвести взгляд. Спина — гладкая, с глубокой ложбинкой вдоль позвоночника. Лопатки двигались под кожей, как крылья. На правой лопатке — старый шрам, белесая полоса, которую она раньше не замечала. Пот стекал по позвоночнику, терялся в поясе хакама. Каждая мышца — рельефная, перекатывающаяся при каждом движении. «У него плечи как у кузнеца», — подумала она. — «И руки… сильные. Наверное, тяжело бьёт». Она поймала себя на мысли, что разглядывает не технику, не слабые места, а его тело. И это было неправильно. Это было опасно. Это был враг. — Дура, — прошептала она себе, но не ушла. Он сделал выпад, разворот, и на секунду оказался в профиль. Лицо — сосредоточенное, почти злое. Губы сжаты в нить, челюсть напряжена. Нос прямой, с лёгкой горбинкой. Ресницы — белые, почти незаметные, но длинные. Он был красивым. Не той мягкой, приторной красотой, а опасной, как лезвие. Как шторм, который чувствуешь за милю. «Он мог бы раздавить меня одной рукой», — мелькнуло в голове. — «Или…» — Ты долго будешь там стоять? Голос — ровный, без насмешки — заставил её вздрогнуть. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Кровь прилила к щекам. Он даже не обернулся. Просто опустил меч, и его лезвие коснулось земли. — Я не… — Микото вышла из-за дерева, но слова застряли в горле. Тобирама медленно повернулся. Теперь он стоял лицом к ней — весь, от широких плеч до узких бёдер. Свет падал на его грудь, на твёрдые мышцы, на тонкую полоску волос, спускающуюся от пупка. Капли пота блестели на коже. — Любуешься? — спросил он, и в голосе появилась лёгкая усмешка. — Не льсти себе, — Микото скрестила руки на груди, стараясь не смотреть ниже шеи. — Просто ждала, когда освободишь площадку. — Она большая. Можем тренироваться вместе. — С тобой? — она усмехнулась, пряча смущение за привычной дерзостью. — Не хочу тебя калечить. Он ничего не ответил. Только поднял меч, перекинул через плечо и, не оглядываясь, пошёл прочь. Уходя, бросил через плечо: — Завтракать не опаздывай. Микото осталась стоять, чувствуя, как горят щёки. Запах его — можжевельник, пот, что-то острое — всё ещё кружил голову. «Ненавижу тебя», — подумала она. — «Ненавижу себя за то, что смотрела». Но когда он скрылся за поворотом, она выдохнула и, достав деревянный меч, начала тренировку — злую, яростную, выбивая из себя все мысли. --- После тренировки Микото прошла в дом через боковой вход, чтобы не встречаться со слугами. Коридоры были пусты, светильники ещё не зажгли, и в полумраке её шаги звучали глухо, как удары сердца. Она уже почти дошла до своей комнаты, когда услышала голоса. Они доносились из-за тонкой бумажной перегородки покоев Тобирамы — тех самых, куда она неделю назад подсунула платок. Голоса были приглушёнными, но в утренней тишине каждое слово звучало отчётливо. — Что это? — голос Юки — низкий, срывающийся на визгливые нотки. — Что это делает в твоём столе, Тобирама? Молчание. Потом голос Тобирамы — ровный, спокойный, почти скучающий: — Не твоё дело. — Не моё? — Юки рассмеялась, и в смехе слышалась истерика. — Шёлковый платок с её цветами. С тюльпанами. Ты хранишь это в своём столе? Носишь с собой? — Я сказал — не твоё дело. — Пять лет, Тобирама! — голос наложницы стал громче, и Микото невольно придвинулась ближе. — Пять лет я была рядом. Заботилась о твоём доме, о твоём быте, о тебе. А она пришла — и ты хранишь её тряпки в своём столе! — Юки, прекрати. — Не прекращу! — в голосе слышались слёзы. — Ты смотришь на неё так, как никогда не смотрел на меня. Позволяешь ей обращаться к тебе без почтения. Ты… — Достаточно. Голос Тобирамы прозвучал как удар плети. Наступила тишина — такая плотная, что Микото слышала, как стучит её собственное сердце. И тяжёлое дыхание Юки. И мерное, спокойное — его. — Ты останешься в этом доме, — сказал он наконец. — Но запомни: она моя жена. Если тронешь её вещи ещё раз, вышлю. Неважно, сколько лет прожила здесь. — Ты… выбираешь её? — Выбираю порядок, — ответил холодно. — В моём доме не будет грязи. Шаги. Юки, всхлипывая, выбежала из комнаты. Микото едва успела отступить в тень колонны, скрываясь за тяжёлой тканью портьеры. Наложница пробежала мимо — плечи сотрясались от беззвучных рыданий, лицо мокрое от слёз. Микото стояла, прижавшись к деревянной колонне, и сердце колотилось где-то в горле. Платок. Тот самый, с тюльпанами, который подсунула в дверь несколько недель назад. Он хранил его. Не выбросил, не вернул — хранил в своём столе. «Зачем?» — подумала она. «Чтобы уязвить Юки?» Дверь в покои Тобирамы скользнула в сторону, и он вышел в коридор. Их взгляды встретились. Микото стояла, не прячась, не делая вид, что оказалась здесь случайно. Смотрела прямо на него, и в глазах плясали чёртики. На губах заиграла улыбка — наглая, открытая, с вызовом. Тобирама замер. Лицо оставалось непроницаемым, но плечи напряглись, пальцы сжались в кулаки. Он знал. Понимал, что она всё слышала. И это знание висело между ними, как натянутая струна. — Подслушивать нехорошо, — сказал он. В голосе не было гнева — скорее усталость. — А хранить платки жён — хорошо? — парировала она, не сходя с места. Он посмотрел на неё долго. Потом, к её удивлению, уголок рта дёрнулся — не улыбка, но что-то близкое. — Собирайся на завтрак, — сказал он и прошёл мимо. Микото осталась стоять, прислонившись к колонне. Улыбка всё ещё играла на губах. --- Через несколько дней, вернувшись с рынка, Микото застала в своей комнате переполох. Дверь была приоткрыта, изнутри доносился шорох. Тихая, как тень, скользнула к проёму и заглянула внутрь. Юки стояла посреди комнаты, оглядываясь с видом хозяйки, оценивающей свою собственность. На столе, где всегда стоял поднос с чёрным чаем и сладкими лепёшками, красовалась ваза с сухими ветками. Светильники, которые Микото оставляла гореть по ночам, были убраны в дальний угол. Одеяло на циновке аккуратно переложено — слишком аккуратно, не так, как это делала Аяме. — Что ты здесь делаешь? — голос Микото прозвучал тихо, но Юки вздрогнула, как от удара. Наложница обернулась. На лице мелькнуло что-то — страх? — но быстро исчезло, сменившись маской спокойствия. — Привожу порядок, госпожа, — сказала Юки, и в голосе прозвучала едва заметная насмешка. — Комната выглядела… неподобающе для жены главы дома. — Неподобающе? — Микото вошла, дверь за ней закрылась с глухим стуком. — Ты называешь неподобающим чёрный чай, сладкие лепёшки и светильники, которые я оставляю по ночам? — Думала, госпоже будет приятнее… — Не должна думать, — перебила Микото. — Уже говорила тебе. Моя комната — не твоя забота. Юки опустила глаза, но не поклонилась. — Я отвечаю за порядок в доме. Господин Тобирама поручил… — Господин Тобирама, — Микото сделала шаг вперёд, — не поручал тебе рыться в моих вещах. Это уже не первый раз, Юки. Закрывала глаза на твои маленькие пакости, но ты теперь перешла границу. Она подошла к столу, взяла вазу с сухими ветками и, не глядя, выбросила в корзину. Ветки хрустнули, ломаясь. Юки вздрогнула. — Я запрещаю тебе входить в мою комнату, — сказала Микото, поворачиваясь к ней. — Отныне здесь убирается только Аяме. Никто другой. — Но я… — Ты — никто, — Микото смотрела сверху вниз. — Ты здесь только потому, что он позволяет. И пока я ношу его имя, будешь делать так, как я скажу. Юки побледнела так, что лицо стало одного цвета с кимоно. Нашла в себе силы поклониться — низко, почти до земли. — Слушаюсь, госпожа. Она вышла. Шаги удалялись по коридору — быстрые, нервные, почти бегом. Только когда они стихли, Микото позволила себе выдохнуть. Вышла в коридор и подозвала главную служанку — пожилую женщину с усталым лицом, заведовавшую прислугой в доме Тобирамы. — Отныне в моей комнате убирается только Аяме. Никто другой. Передай всем. Служанка поклонилась, не задавая вопросов. — Будет исполнено, госпожа. --- Вечером того же дня Микото сидела в своей комнате, перечитывая письмо от Мадары, когда дверь открылась без стука. Микото подняла голову. Тобирама стоял на пороге — в тёмном домашнем кимоно, с непроницаемым лицом. Но в глазах читалось раздражение. — Ты запретила Юки входить в твою комнату, — сказал он. Это был не вопрос. — Запретила, — Микото отложила письмо и сложила руки на груди. — Она перерыла мои вещи, выбросила чай, убрала светильники. И это не в первый раз. Не потерплю такого. — Юки отвечает за порядок в доме, я ей поручил эти обязанности. — Она — наложница, — Микото поднялась. — Я — законная жена. Пусть знает своё место. Тобирама смотрел на неё долго, очень долго. Потом усмехнулся — недобро, с горечью. — Быстро осваиваешься. Уже командуешь слугами, устанавливаешь правила. А говорила, что не хочешь быть моей женой. — Не хочу быть твоей женой, — ответила Микото, и голос прозвучал твёрже, чем ожидала. — Но если я уже здесь, не позволю никому указывать мне, как жить. Он шагнул к ней. Не отступила. — Светильники, — сказал он, и в голосе прозвучала усталость. — Оставляешь их гореть каждую ночь. Служанки болтают, это бросает тень на дом. — Это привычка. — Микото подняла голову, глядя ему в глаза. — Или, может быть, ждёшь кого-то? — в голосе прорезалась сталь. — Мадара часто навещает тебя на рынке. Говорят, вы проводите вместе много времени. Микото почувствовала, как в груди закипает злость. Так вот оно что. Юки уже успела нашептать. — Ах, вот оно что, — она усмехнулась, и в усмешке было что-то опасное. — Ревнуешь? Он не ответил. Челюсти сжались. — Не смей, — сказал Тобирама тихо. — Не смею? — Микото шагнула вперёд, сокращая расстояние. Теперь они стояли так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз. — Пришёл ко мне с разговорами о светильниках, а на самом деле тебя волнует только то, с кем я встречаюсь на рынке? — Ты моя жена, — процедил он сквозь зубы. — По бумагам, — язвила Микото, и глаза сверкнули. — И если уж заговорил о верности, давай посчитаем. У меня было ровно столько же мужчин Учиха, сколько у тебя женщин Сенджу. Она специально сделала ударение на последнем слове. Тобирама замер. Лицо стало каменным, и Микото заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. — Что ты сказала? — голос тихий, но в нём слышалась угроза. — То, что слышал, — она не отвела взгляда. — Пришёл ревновать меня к Мадаре, но забыл, что в твоём собственном доме живёт женщина, которая делит с тобой постель. Или считаешь, что для мужчины это нормально, а для женщины — нет? — Это другое, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности. — Другое? — усмехнулась Микото, и в усмешке была горечь. — Потому что ты мужчина? Потому что ты Сенджу? Потому что можешь позволить себе то, что запрещено мне? Она отвернулась, прошла к окну, чувствуя, как внутри всё кипит. — Я не ревную тебя, Тобирама, — сказала она, не оборачиваясь. — Злюсь. Злюсь, потому что ты позволяешь себе судить меня, когда сам не лучше. Если для тебя это просто злость — пусть будет так, называй как хочешь. Но ревность здесь ни при чём. Микото повернулась к нему. Лицо — спокойное, холодное, с плотно сжатыми губами. — Можешь идти. Тобирама смотрел на неё долго. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова. --- Через три дня Тобирама уходил на миссию. Сборы были недолгими. У ворот собралось несколько человек. Хаширама — широко улыбающийся, похлопывающий брата по плечу. Мито — сдержанная, но с лёгкой тревогой в глазах. Несколько старейшин, несколько советников. Юки не было. Тобирама был с ней в ссоре несколько дней, из-за платка. Микото это знала, Аяме всегда слишком много болтала в её присутствии, чтобы заполнить тишину. Микото стояла чуть в стороне от остальных, в простом сером кимоно, без украшений, только кольцо на цепочке привычно грелось на груди. Волосы были собраны в низкий хвост, на затылке поблёскивала заколка с тюльпаном — та самая, которую обронила когда-то. Она нашла её на подносе с завтраком через день после того разговора. Аяме клялась, что не знает, откуда она взялась. Когда Тобирама подошёл, все замерли. — Дорога дальняя, — сказала Микото, глядя ему в глаза. В руках держала небольшой узелок, перевязанный тканью. — Возьми. Пригодится. Он взял, развернул. Внутри — рисовые лепёшки, сушёное мясо и маленький мешочек с чёрным чаем. Служанки ахнули. Жена не должна была заботиться о муже так открыто — это считалось неприличным, слишком личным. Но Микото было плевать. — Спасибо, — сказал он. — И ещё, — Микото сделала шаг вперёд, понижая голос так, чтобы слышал только он. — Смотри, когда вернёшься, чтобы в доме не было новых чужих женщин. Тобирама поднял бровь. — Любых, кроме меня, — усмехнулась она, и в глазах заплясали чёртики. — Потому что если я узнаю, что ты привёл кого-то ещё, буду использовать их как мишени для сюрикенов. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом, к изумлению всех присутствующих, коротко кивнул. — Запомню. Развернулся и вышел за ворота, не оглядываясь. Микото смотрела ему вслед, пока белая фигура не скрылась за поворотом дороги. --- Дни без Тобирамы тянулись медленно, как капли смолы. Микото вставала затемно, тренировалась в саду, пока небеса розовели от рассвета. Возвращалась, пила чёрный чай, ела сладкие лепёшки, которые теперь всегда стояли на столе — Юки, видимо, решила не испытывать судьбу. Потом уходила на рынок, встречалась с Мадарой. Они сидели в чайном доме, говорили о новостях, иногда просто молчали. Мадара не спрашивал о Тобираме. Она не рассказывала. Между ними витало невысказанное — что-то, что изменилось после свадьбы, что нельзя было вернуть. — Выглядишь лучше, — заметил Мадара однажды. — Румянец появился. — Тренируюсь много, — пожала плечами Микото, отпивая чай. — Или, может быть, жизнь в доме Сенджу не так уж плоха? Микото посмотрела на него с подозрением. — К чему клонишь? — Ни к чему, — поднял руки в примирительном жесте. — Просто рад, что не сломалась. — Не ломаюсь, — ответила она, и в голосе прозвучала сталь. — Никогда. Однажды к ней пришла Мито. — Не помешаю? — спросила рыжеволосая женщина, заглядывая в комнату. — Нет, — Микото отложила свиток. — Чай будешь? — С удовольствием. Микото налила чёрный чай в две чашки. Мито, сделав глоток, удивлённо подняла бровь. — Крепкий. Необычно для женщины. — Я необычная женщина, Учиха. — сказала Микото, усмехнувшись. Они пили чай, говорили о пустяках — о погоде, о строительстве деревни, о том, как Хаширама каждое утро просыпается с новыми идеями и не даёт покоя всем окружающим. Микото смеялась, слушая рассказы о том, как глава Сенджу пытался собственноручно построить мост и едва не уронил его в реку. — Он безнадёжен, — вздыхала Мито, но в голосе звучала такая нежность, что Микото почувствовала укол зависти. — Повезло тебе, — сказала Сенджу младшая, и в голосе промелькнула горечь. — Любить того, за кого вышла замуж. Мито посмотрела на неё внимательно. — А ты? Совсем не чувствуешь ничего к Тобираме? — Чувствую многое, — Микото отвернулась. — Но любовь — не из них. В этот момент дверь открылась без стука. На пороге стояла Юки — бледная, с плотно сжатыми губами. В руках держала поднос с чаем, но не двигалась с места. — Госпожа, — сказала Юки, обращаясь к Микото, но смотря на Мито. — В отсутствие господина Тобирамы я отвечаю за порядок в доме. По обычаю, его жена не принимает гостей в отсутствии главы дома. Тем более без разрешения господина. Микото медленно поставила чашку на стол. В комнате повисла тишина. — Повтори, — сказала Микото, и голос прозвучал тихо, но так, что Юки побледнела ещё больше. — Говорю, что вы не имеете права… — Имею право на всё, что захочу, — Микото поднялась. — Я законная жена Сенджу Тобирамы. Ношу его имя, его кольцо и его кровь. А ты — никто. Ты здесь только потому, что мой муж позволяет это безобразие. Юки побледнела так, что лицо стало одного цвета с кимоно. — Как вы смеете… — Смею, потому что могу, — Микото сделала шаг вперёд, и Юки невольно отступила. — Запомни. Я не буду с тобой воевать за его внимание. Мне оно не нужно. Но не позволю тебе указывать мне, что делать. Ты служишь этому дому, а я — его хозяйка. Микото остановилась в шаге от наложницы и склонила голову, заглядывая ей в глаза. — А теперь принеси нам свежего чая. И пирожных. И чтобы в следующий раз стучалась, когда входишь в мою комнату. Юки стояла, не двигаясь. В глазах боролись ярость и страх. Страх победил. — Слушаюсь, госпожа, — прошептала Юки и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Микото вернулась на своё место, взяла чашку, сделала глоток. Чай остыл, Микото не заметила. — Ты жестока, — сказала Мито, но в голосе не было осуждения. Только уважение. — Справедлива, — поправила она. — Тем более Юки начинала первой, мне этот Сенджу и даром не нужен. Мито усмехнулась. — Хаширама говорил, что ты не дашь себя в обиду. Он был прав. Они допили чай, и Мито ушла, оставив Микото одну. Та сидела, глядя в одну точку, и чувствовала странное удовлетворение. Впервые за долгое время она почувствовала, что может управлять своей жизнью. Хотя бы в малом. --- Тобирама вернулся через две недели. Микото узнала об этом, когда услышала шум у ворот. Вышла в гэнкан, но не пошла встречать — остановилась в тени колонны, наблюдая. Он вошёл в ворота усталый, в дорожной пыли, с мечом на поясе. Слуги встретили его у входа, они о чём-то говорили, но Микото не слышала слов. Тобирама кивнул, что-то ответил и направился не в общий дом, а в свои покои. К Юки. Микото сжала губы. Не ревновала. Не имела права. Но в груди снова разрасталось то странное, пустое чувство, которое не умела называть. Развернулась и ушла в свою комнату. --- Через час Аяме доложила, что прибыли Хаширама и Мито. Микото надела кимоно с гербом Сенджу, заколола волосы новой заколкой — простой, чёрной, без цветов — и вышла в общую залу. Хаширама уже сидел за столиком, улыбаясь и разливая сакэ. Мито была рядом, в бледно-голубом кимоно, и когда Микото вошла, она встретила её взглядом, полным сочувствия. — Микото-сан! — воскликнул Хаширама. — Как я рад вас видеть! Тобирама сказал, что вернётся через минуту, он только переоденется. — Не торопитесь, — ответила Микото, садясь напротив. — Пусть отдыхает с дороги. Она взяла чашку с чаем, поднесла к губам, но не пила. Прислушивалась. В доме было тихо. Слишком тихо. А потом — сквозь тонкие стены, сквозь сёдзи, которые никогда не были надёжной преградой, — она услышала. Стон. Громкий, протяжный, не сдерживаемый. Микото замерла. Чашка в её руках дрогнула. — Микото-сан, — начал Хаширама, и в его голосе было смущение, — может быть, мы… — Нет, — сказала Микото, и её голос был ровным, спокойным, ледяным. — Мы будем пить чай. Ещё один стон. Громче. Киёми не пыталась быть тихой. Она хотела, чтобы все слышали. Чтобы все знали, кто был в его постели в первую же ночь после возвращения. Мито опустила глаза. Хаширама кашлянул, заёрзал на циновке. — Хозяин дома, видимо, очень сильно соскучился по дому, — сказала Микото, и в её голосе зазвенел сарказм, такой острый, что Хаширама поперхнулся сакэ. — По-моему, его соскучившемуся носу будет очень больно завтра утром, когда он увидит, сколько сюрикенов я оставлю в своём саду. Хаширама замер. Мито подняла глаза, и в них мелькнула тень улыбки — понимающей, чуть печальной. — Микото-сан, — начал Хаширама, — я уверен, что Тобирама… — Не надо, — перебила Микото, и в её голосе исчезла насмешка. Осталась только усталость. — Не надо извиняться за него. Он взрослый человек. Он делает то, что считает нужным. А я делаю то, что должна. Она поставила чашку, встала. — Прошу прощения, мне нужно проветрить комнату. Что-то стало слишком душно. Она вышла, не оборачиваясь, и в коридоре, за сёдзи, где уже собрались слуги, перешёптываясь и поглядывая на закрытые двери покоев Тобирамы, она прошла медленно, с высоко поднятой головой, и никто не посмел встретиться с ней взглядом. Но она не пошла в свою комнату. Она повернула в восточное крыло. К его покоям. Слуги расступались перед ней, как вода перед носом ладьи. Кто-то охнул, кто-то замер с открытым ртом, но она не видела их. Она слышала только собственное дыхание и тот мерный, настойчивый звук, который становился всё громче с каждым шагом. Сёдзи были закрыты, но свет пробивался сквозь щели, рисуя на полу жёлтые полосы. За тонкой бумагей двигались тени — две тени, слившиеся в одну. Микото остановилась. На мгновение ей показалось, что она не сможет. Что рука не поднимется, чтобы раздвинуть эти створки, что гордость, которая всегда вела её вперёд, сейчас окажется тяжелее, чем всё, что она несла на своих плечах. Но она не была бы Микото, если бы отступила. Она раздвинула сёдзи. Комната была залита светом масляных ламп. На циновке, в ворохе сброшенных одежд, Тобирама, обнажённый, стоял на коленях, вжав Юки в постель. Её ноги были обвиты вокруг его талии, голова запрокинута, волосы разметались по подушке. Его руки сжимали её бёдра, пальцы впивались в бледную кожу. Каждое его движение было глубоким, размеренным, и Юки выгибалась навстречу, не стесняясь кричать. Они замерли, глядя на Микото расширенными глазами. Юки вскрикнула — коротко, испуганно, и отдёрнулась, запахивая ворот. Её лицо, ещё мгновение назад разгорячённое и торжествующее, стало белым, как рисовая бумага. Тобирама медленно повернул голову. В его глазах не было ни гнева, ни стыда — только спокойное, почти изучающее выражение. Он смотрел на неё, и она смотрела на него, и в этой тишине было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Микото стояла на пороге, прямая, с высоко поднятой головой. Её кимоно — с гербом Сенджу на спине — было застегнуто на все завязки, волосы собраны новой, чёрной заколкой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. — Тобирама, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, почти ласковым. — Мне тебя как ребёнка к приходу гостей готовить надо? Она перевела взгляд на Юки, и в этом взгляде не было ни злости, ни презрения. Только холодное, ледяное спокойствие. — Юки, быстро вышла отсюда. Юки не двигалась. Она смотрела на Микото, и в её глазах смешались страх, ненависть и то, что могло быть торжеством, если бы не дрожащие пальцы, сжимающие ворот. — Я… — начала она, но голос сорвался. — Я сказала — вышла, — повторила Микото, и в её голосе появилась та сталь, которую помнили воины Учиха. — Или мне позвать слуг, чтобы они помогли тебе собрать вещи? Юки посмотрела на Тобираму. Он не шевелился, не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Микото, и в нём было что-то, чего Юки не могла вынести. Она встала, путаясь в распахнутом кимоно, и бросилась к выходу, проскользнув мимо Микото, как тень, спасающаяся от света. Её шаги затихли в коридоре. Они остались вдвоём. Тобирама не двигался. Он стоял на коленях, обнажённый, с руками, которые ещё минуту назад держали другую женщину, и смотрел на Микото. — Ты пришла, — сказал он. — Я пришла, — ответила она. Она сделала шаг в комнату, и сёдзи закрылись за ней. Она подошла к столику, где лежали его чертежи, и взяла в руки платок с розовыми цветами — тот самый, который оставила здесь, который он хранил. Он всё ещё лежал здесь, на видном месте. — Я за ним, — сказала Микото, пряча платок за ворот. Тобирама смотрел, как её пальцы, маленькие, с красными ногтями, исчезают под тканью. — Ты могла прийти за ней раньше, — сказал он. — Я ждала, когда вы освободитесь, — ответила Микото, и в её голосе снова появилась насмешка. — Но вы так долго не освобождались, что я решила помочь. Она повернулась, чтобы уйти, и в этот момент он сказал: — Микото. Она остановилась, не оборачиваясь. — Я не извиняюсь за то, что делаю в своём доме, — сказал он, и в его голосе не было оправдания. Только факт. — Я и не прошу, — ответила она. — Я прошу только одного: чтобы в следующий раз, когда у нас гости, ты помнил, что стены в этом доме тонкие, а мои кунаи острые. Она вышла, и на этот раз не оглянулась. В коридоре она прошла мимо слуг, которые жались к стенам, не смея поднять глаз. Мимо Юки, которая стояла у своей комнаты, с распущенными волосами, и смотрела на неё с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними мог загореться. Микото прошла, не замедляя шага. В коридоре позволила себе улыбнуться. Широко, довольно. Вернулась в залу, села на своё место, взяла чашку и сделала глоток. Хаширама и Мито смотрели на неё с беспокойством. — Всё в порядке, — сказала Микото, и голос звучал ровно, спокойно. — Хозяин дома сейчас подойдёт. Откинулась на подушки, положила руки на колени и улыбнулась — той самой улыбкой, довольной, наглой. Мито, глядя на неё, не удержалась от улыбки. Хаширама переводил взгляд с одной на другую, явно не понимая, что происходит. Через несколько минут дверь открылась, и вошёл Тобирама. Был одет в чистое кимоно, волосы зачёсаны, лицо спокойно — только лёгкая краснота на скулах выдавала, что торопился. Сел рядом с Микото, не глядя на неё. — Прошу прощения за задержку, — сказал, и голос был ровным, как всегда. Микото налила ему чай, поставила чашку перед ним. Когда он взял её, их пальцы почти соприкоснулись. Не отодвинула руку. — Устал с дороги? — спросила, глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде плясали чёртики. Тобирама посмотрел на неё. Один миг — и она увидела в его глазах что-то, чего не видела раньше. Не гнев. Не раздражение. Что-то другое, почти… благодарное? — Устал, — ответил и отпил чай. Микото отвернулась, пряча улыбку. Чай был крепким, горьким, и она пила его, чувствуя, как в груди разливается странное тепло. --- Вечером, когда гости разъехались, а в доме воцарилась тишина, Микото не спала. Ночь была тёплой, но она всё равно мёрзла. После тренировки тело ныло, и Микото решила сходить в баню — подальше от служанок, от Юки, от Тобирамы. Она знала, что он должен уехать на совет к Хашираме и вернётся только к утру. Поэтому, скинув халат у входа, она шагнула в банное крыло абсолютно голая — зачем ей одежда в воде? Пар клубился, воздух был влажным и тяжёлым, пахло деревом и травами. Она отодвинула дверь, шагнула внутрь — и замерла. В большой каменной купели, такой же обнажённый, сидел Тобирама. Вода доходила ему до груди, но ниже — всё было видно сквозь прозрачную гладь. Белые волосы, мокрые, прилипли ко лбу и шее. Глаза были закрыты, лицо расслаблено. Он не спал — она знала, но он не спешил открывать глаза. Позволял ей смотреть. Она смотрела. Широкие плечи, сильные руки, рельеф мышц под бледной кожей. И то, что ниже пояса… она отвела взгляд, но сердце уже колотилось. Потом он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд был спокойным, почти ленивым. — Присоединишься? — спросил Тобирама. — Или будешь стоять и пялиться? Микото усмехнулась, взяла себя в руки. — Пялиться? На тебя? — она вошла в воду, не стесняясь, села на противоположный край. Вода сомкнулась у неё чуть выше груди. — Не льсти себе, Сенджу. — А ты не красней, — заметил он, глядя на её щёки. — Уши уже розовые. — Это от горячей воды, — она откинулась на каменный бортик, развела руки в стороны, демонстрируя полную расслабленность. — Или ты забыл, что я Учиха? Мы не краснеем. — Краснеете, — он не отводил взгляда. — Я видел. В день свадьбы, когда ты снимала кольцо. Уши были красные. — Это была злость. — Злость не краснеет, — он чуть приподнялся, садясь удобнее, и вода колыхнулась, на секунду обнажив его грудь. — А смущение — да. — Ты слишком много думаешь о моих ушах, — она скрестила руки под водой, и грудь выступила над поверхностью. — Не знала, что у Сенджу фетиш на уши. — У Сенджу фетиш на правду, — Тобирама смотрел на неё в упор. — А ты врёшь. Всё время. — О чём? — О мужчинах, — он отлепил затылок от края и чуть наклонился вперёд. — Ты говорила, что у тебя был Мадара. И много других. — Было, — она подняла подбородок. — Я не обязана отчитываться перед тобой. — Не обязана, — согласился он. — Но я хочу спросить. — Спрашивай. Тобирама помолчал, потом произнёс: — Какой у Мадары член? Микото замерла. Вопрос был прямым, почти грубым, но его голос оставался ровным. — Что? — Ты слышала, — он не улыбался. — Ты говоришь, что спала с ним. Значит, ты должна знать, какой у него член. Размер? Форма? Как он двигается? Что он говорит во время секса? Она сжала кулаки под водой, но быстро взяла себя в руки. — Большой, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень большой. И толстый. Он заполняет меня так, что я чувствую каждый дюйм. — Заполняет? — Тобирама поднял бровь. — Интересное слово. Откуда ты знаешь, как он может заполнять, если была только с ним? — Я была не только с ним, — она усмехнулась. — Я же говорила — у меня было много мужчин. И женщины. — Женщины? — в его голосе появился лёгкий интерес, но не более. — Да, — она почувствовала, что поймала его внимание, и продолжила. — Это было в лагере. Две подруги. Мы пили сакэ, и одна из них предложила… поэкспериментировать. — И что ты делала с женщиной? Микото сглотнула, но не отвела взгляда. — Я целовала её. Всю. Она была сладкой. И я… трогала её. Она кончила от моих пальцев. — А ты? — Я тоже, — она говорила всё увереннее, вживаясь в роль. — Она сделала мне… ну, ты понимаешь. — Орально? — спокойно уточнил он. Учиха кивнула, чувствуя, как горят щёки. — И тебе понравилось? — Да, — она с вызовом посмотрела на него. — А что, ты против? — Нет, — он покачал головой. — Я тоже пробовал. Она замерла. — Что? — не поняла она. — Секс с двумя женщинами, — сказал Тобирама, и его голос был ровным, как будто он обсуждал погоду. — Несколько раз. Это было… интересно. Микото смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты врёшь, — выпалила она. — Нет, — он усмехнулся. — Я был молод. Экспериментировал. Одна из них была из клана Учиха, кстати. Твоя родственница. — Кто? — она подалась вперёд. — Не скажу, — он покачал головой. — Это было давно. Она уже замужем. Не хочу портить ей репутацию. — И как же так, Сенджу Тобирама? — она прищурилась, и в её голосе зазвенела язвительная нотка. — Такой сдержанный, такой правильный, такой «я не люблю шума». А сам… трахал двух девок одновременно. Сенджу не изменился в лице. — Люди меняются, — сказал он ровно. — Не-а, — она покачала головой. — Просто ты хорошо притворяешься. Ладно. А сколько от тебя беременело? — Ни одной, — ответил он без тени смущения. — Ни одной? — она не поверила. — Я осторожен, — он пожал плечами. — И не спал с замужними. Только с теми, кто использовал травы. — А с Юки? Он замер на секунду. — С Юки я тоже был осторожен, — сказал он. — Но ничто не даёт стопроцентной гарантии. — Ясно, — она отвернулась, потом снова посмотрела на него. — Знаешь что, Сенджу? После того, что ты рассказал, я точно не буду с тобой спать. — Почему? — Потому что через тебя прошло слишком много женщин, — она поджала губы. — Я не хочу подхватить то, что они тебе оставили. И не собираюсь быть очередной в твоём списке. Он не обиделся. Только усмехнулся. — Боишься? — Брезгую, — отрезала она. — Врёшь, — спокойно сказал он. — Твоя чакра пахнет ревностью. Ты ревнуешь к тем, кого даже не знаешь. — Не ревную, — выдохнула Микото, но щёки её сильнее покраснели. — Ревнуешь, — он закрыл глаза, откинувшись на край купели. — И это мило. — Заткнись, — она скрестила руки под водой. — Ты невыносим. — Я знаю. Микото сидела в горячей воде и чувствовала как начинает ёрзать на месте. — А что, если я не захочу ждать? — сказала она, наклоняясь вперёд, чтобы вернуть себе инициативу. — Что, если я захочу взять тебя прямо сейчас? Он снова открыл глаза и посмотрел на неё. — Как? — спросил он. — Например, сесть на твоё лицо, — сказала она, и её голос стал низким, почти мурлыкающим. — Я люблю, когда мужчина работает языком. Мадара был в этом хорош. А ты? Он усмехнулся. — Не знаю. Ты не пробовала. — Или, — она провела пальцем по воде, рисуя круги, — я могла бы сделать тебе минет. Отсосать так, что ты забудешь, как тебя зовут. Но не так, как Мадаре. Я бы делала это дольше. Медленнее. С языком. Она смотрела на его член под водой — он начал твердеть. Она заметила. Её сердце заколотилось, но она не показала вида. — Ты говоришь смело, — сказал Тобирама, и его голос сел. — Для девственницы. — А ты дышишь тяжело, — парировала она. — Для мужчины, который всё это уже видел. Тобирама поднялся, шагнул к ней. Один шаг. Второй. Сел рядом. Теперь они были лицом к лицу, почти касаясь грудью. — Ты даже не знаешь, как это делается, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — Твои фантазии — как картинки из книг. Ты говоришь «сесть на лицо», но не знаешь, как двигать бёдрами. Ты говоришь «минет», но не знаешь, как глубоко можно взять в рот. — Научи, — выдохнула она. Он замер. — Научи меня, Тобирама, — повторила она, и в её глазах горел вызов. — Или ты только на словах опытный? Он смотрел на неё долго. Потом протянул руку и коснулся её щеки. — Не сейчас, — сказал он. — Ты не готова. — Я готова. — Нет, — он убрал руку. — Ты злишься. Ты хочешь доказать, что ты сильная. А секс — это не про силу. Это про доверие. — А если я доверяю? — Ты не доверяешь, — он покачал головой. — Ты боишься. И это нормально. Она хотела возразить, но он заговорил снова: — Ты нравишься мне, Микото. Твоя грудь. Твои бёдра. Твоя наглая улыбка. Ты сводишь меня с ума. Но я не буду брать тебя, когда ты пытаешься доказать, что ты не слабая. — А когда? — Когда ты просто захочешь быть со мной. Не доказывая ничего. Он вышел из воды, взял полотенце и, не оглядываясь, ушёл. Микото осталась сидеть в воде, чувствуя, как её тело дрожит. Как его слова — «ты нравишься мне», «я жду» — кружатся в голове. Как между ног пульсирует, требуя того, чего она боялась. «Я не приду», — подумала она. «Никогда». Но где-то глубоко, там, где пряталась правда, голос шептал: «Придёшь. И ты это знаешь». --- Утро следующего дня выдалось солнечным и прозрачным. Золотистый свет просачивался сквозь бумажные перегородки, и пылинки танцевали в воздухе, как маленькие светлячки. Завтрак подавали в малой столовой — той самой, где Микото впервые назвала Тобираму по имени и заставила служанок ахнуть. Сегодня она сидела на своём обычном месте, напротив мужа, и делала вид, что её интересует рыба на тарелке. На самом деле она краем глаза следила за тем, как Тобирама пьёт чай — аккуратно, без единого звука, как будто даже это движение было отточено годами тренировок. Хаширама, как всегда, сиял. Он отодвинул пустую чашку, откинулся на подушки и оглядел всех с видом кота, который только что съел сметану и знает, что сейчас скажет нечто важное. — У меня новость, — сказал он, и в его голосе зазвенела та особая нотка, которая всегда означала: «Мне это нравится, и вам придётся согласиться». Мито, сидевшая рядом, подняла бровь, но ничего не сказала. Она уже привыкла к внезапным идеям мужа. Тобирама не поднял головы. Он продолжал жевать рис, и только лёгкое напряжение в челюсти выдавало, что он ждёт продолжения. Микото отложила палочки и посмотрела на Хашираму с любопытством. — Через неделю едем в горный храм, — объявил Хаширама. — Нужно обсудить торговое соглашение с кланом, который его охраняет. Поедут все. — Все? — переспросила Микото, чувствуя, как в груди зашевелилось что-то — не страх, а предвкушение. — Ты, Тобирама, Мито и я, — Хаширама загнул пальцы. — Старейшины остаются. Им полезно поскучать без нас. Мито усмехнулась в чашку. — Зачем я? — спросила Микото, хотя ответ уже знала. — Ты — жена главы клана, — Хаширама развёл руками, и его улыбка стала ещё шире. — Твоё присутствие покажет, что Сенджу — единая семья. Что мы не просто политический союз, а настоящая… ну, ты понимаешь. — Настоящая семья? — Микото подняла бровь. — Именно! — Хаширама хлопнул ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Ты быстро схватываешь. Тобирама, который до этого момента хранил молчание, наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по лицу Микото, задержался на её глазах, потом вернулся к тарелке. — Долго? — спросила Микото, глядя на Хашираму. — Дня три. Не переживай, Аяме присмотрит за твоими вещами. — Я не переживаю, — она вернулась к еде, но аппетит куда-то пропал. Тобирама отпил чай и, не глядя на неё, спросил: — Боишься? — Чего? — она подняла голову. — Дороги. Храма. Того, что придётся спать в одной комнате. Микото почувствовала, как кровь прилила к щекам, но взяла себя в руки. Она усмехнулась — не зло, а почти заинтересованно. — С тобой? Не дождёшься. — Посмотрим. Вчера ты другое говорила. — он отпил чай и поставил чашку на стол с лёгким звоном. Хаширама переводил взгляд с одного на другого, и его улыбка стала какой-то… понимающей. Мито улыбнулась в чашку, но ничего не сказала. — Дети, — вздохнул Хаширама, качая головой. — Не ссорьтесь. — Мы не ссоримся, — ответили они одновременно и тут же переглянулись. Микото отвернулась первой. Она сжала палочки и сделала вид, что её очень интересует маринованный имбирь. — Кстати, — Хаширама подался вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота, — в том храме есть старинный обычай. — Какой? — спросила Микото, не поднимая головы. — Ну… — Хаширама замялся, и Мито легонько толкнула его локтем. — Ладно, потом расскажу. Не сейчас. Тобирама бросил на брата короткий взгляд, в котором читалось: «Не смей». Хаширама поднял руки в примирительном жесте. — Всё, всё, молчу. Микото посмотрела на Тобираму. Он смотрел на неё. Между ними пробежала искра — не та, что вспыхивает в бою, а другая, тёплая и опасная. — Я поеду, — сказала она, откладывая палочки. — Но если будет скучно, я сбегу в горы. — Не сбежишь, — сказал Тобирама. — Я найду. — Посмотрим, — парировала она, и в её глазах заплясали чёртики. Хаширама рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. — Вот это я понимаю! Настоящая семейная идиллия! Мито покачала головой, но уголки её губ дрогнули. — Ладно, — Хаширама хлопнул в ладоши. — Через неделю выезжаем. Готовьтесь. Он поднялся, потянулся и вышел из-за стола, напевая что-то себе под нос. Мито пошла следом, бросив на Микото быстрый, понимающий взгляд. В столовой остались только двое. Микото допила чай, чувствуя, как его взгляд сверлит её лицо. — Что? — спросила она, не поднимая голову. — Ничего, — ответил он. — Просто смотрю. — Смотреть не запрещено. — Хорошо, — он поднялся, обошёл стол и остановился рядом. — Тогда буду смотреть. Она подняла голову, встретила его взгляд. — Ты невыносим. — Я знаю. Он протянул руку и убрал выбившуюся прядь волос с её лица. Кончиками пальцев, едва касаясь. Она не отстранилась. — Не бойся, — сказал он тихо. — В храме ничего не случится. — Я и не боюсь, — ответила она, но голос дрогнул. — Врёшь, — он убрал руку и пошёл к выходу. У двери остановился. — Но мне нравится, как ты врёшь. Он вышел. Микото осталась сидеть, чувствуя, как её щёки горят. «Три дня в одной комнате, — подумала она. — С ним». Сердце пропустило удар. «Справишься», — сказала она себе. — «Ты справишься». Она взяла чашку, допила остывший чай и, поднявшись, пошла в свою комнату. В коридоре она столкнулась с Аяме. — Госпожа, вы сегодня… какая-то другая, — сказала девушка, глядя на неё с беспокойством. — Другая? — Микото подняла бровь. — Румяная. И улыбаетесь. — Не улыбаюсь. — Улыбаетесь, — не согласилась Аяме. Микото провела рукой по лицу. Действительно, улыбалась. — Дура, — прошептала она себе. — Какая же ты дура. Аяме не расслышала и только покачала головой. «Три дня, — думала Микото, входя в свою комнату. — Три дня в храме. Что может пойти не так?» Ответа не было. Но почему-то это не пугало. Совсем.