Глава шестая. Священная ночь

Повозка тряслась на ухабах, и Микото, сидевшая у окна, каждой выбоиной подпрыгивала на жёсткой скамье. Хаширама и Мито расположились напротив, и Хаширама, как обычно, пытался разрядить обстановку. — Красивые места, правда? — сказал он, кивая на лес, который тянулся вдоль дороги. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны сосен, и на земле лежали длинные золотые полосы. Пахло хвоей, влажной корой и чем-то далёким, почти забытым — тем запахом, который бывает только в горах. — Очень, — ответила Мито. Её рыжие волосы, собранные в низкий пучок, выбившимися прядями падали на шею. Она поправила ворот дорожного кимоно — бледно-лилового, с вышитыми ирисами — и улыбнулась Микото. — Вы когда-нибудь были в храмах раньше? — Только в полевых, — ответила Микото, не отрывая взгляда от окна. — Те, что сжигают после боя. А ты? — В детстве, в Узушио, — Мито мечтательно улыбнулась. — Мы ходили в маленький храм на скале. Там было холодно, и монахи всегда давали нам сладкие рисовые шарики. — Звучит лучше, чем полевые храмы, — усмехнулась Микото. — Там вместо сладостей — трупы. Хаширама рассмеялся. Мито закрыла лицо рукавом, но плечи её тряслись. Тобирама не поднимал взгляда от свитка. На нём было простое дорожное кимоно из плотного хлопка — синее, с узкими рукавами и поясом, завязанным на простой узел. Волосы, обычно убранные, частью доспехов, были зачёсаны назад. Без доспехов, без меча, он выглядел почти мирным. Почти. Микото поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно. Отвернулась к окну. — Интересно, — протянула она, глядя на проплывающие деревья, — твоя наложница сейчас одна скучает в твоей постели? Или у неё уже есть замена на время отъезда? Хаширама замолк, поперхнувшись воздухом. Мито опустила глаза, но уголки её губ дрогнули. Тобирама не поднял взгляда от свитка. — А Мадара сейчас кого трахает, когда ты замужем? — спросил он ровно. — Или ты разрешила ему пользоваться твоей старой комнатой? Микото не ожидала такого быстрого ответа. На секунду она замерла, но тут же нашлась. — Мадара предпочитает женщин, у которых нет герба Сенджу на спине, — усмехнулась она, поворачиваясь к нему. — Ему не нравится запах чужой территории. Тобирама отложил свиток и посмотрел на неё. В свете, пробивавшемся сквозь щели повозки, его глаза казались прозрачными — холодными, как горный ручей, но в глубине тлело что-то тёплое, что она не умела читать. — А мне казалось, ты любишь, когда я оставляю свой запах на твоей территории, — сказал он. Мито закрыла лицо рукавом, но Микото видела, как её плечи трясутся от сдерживаемого смеха. Микото покраснела, но не отвела взгляда. — Тебе только кажется, — сказала она. — Как и многое другое. — Например? — он поднял бровь. Белые волосы упали на лоб, и она поймала себя на мысли, что смотрит на него дольше, чем следовало бы, опять. — Например, что эти переговоры нужны нам больше, чем им, — она кивнула в сторону леса, за которым уже виднелись крыши храма. Черепица блестела на солнце, и между деревьями угадывались каменные стены, покрытые мхом. — Старейшина наверняка потребует что-нибудь унизительное. — Унизительное уже было, — сказал Тобирама. — Я женился на тебе. Она хотела ответить, но Хаширама поднял руку. — Хватит, — сказал он. — Мы приехали. --- Храм оказался старым. Очень старым. Каменные стены, сложенные из тёмного, почти чёрного камня, уходили в землю, словно врастали в неё. Мох покрывал их неровным зелёным ковром, и в расщелинах росли маленькие папоротники. Воздух был влажным, прохладным, пахло ладаном, сыростью и чем-то ещё — древностью, которая не спешит, которая помнит больше, чем любой из живущих. Их встретил старейшина — сухой, как корень, с жёлтыми глазами, которые смотрели на них с той особенной смесью почтения и презрения, которую Тобирама знал по другим подобным местам. На нём было парадное кимоно из тяжёлого шёлка — чёрное, с вышитыми золотыми драконами, — и он держался так, будто сам был частью храма: неподвижный, древний, неживой. — Добро пожаловать, — скрипнул он. Голос его был тихим, но каждый звук отдавался эхом от каменных стен. — Мы рады, что вы почтите нашу обитель своим присутствием. Хаширама поклонился. Тобирама поклонился чуть ниже — статус требовал. Мито поклонилась, сложив руки перед собой. Микото поклонилась последней. — Благодарю за приглашение Вас и Тобираму-сама за возможность здесь находиться, — сказала она, глядя на Тобираму с лёгкой усмешкой. Обращение «вы» прозвучало так неестественно, что Хаширама снова закашлялся. Старейшина посмотрел на неё, потом на Тобираму. — Ваша жена почтительна, господин Сенджу, — сказал он. — Только на людях, — ответил Тобирама, не меняя лица. Микото сжала кулаки под рукавами, но промолчала. Служанки — молодые женщины в простых серых кимоно, с лицами, которые ничего не выражали, — повели их в отведённые комнаты. Хашираму и Мито — в одну, Тобираму и Микото — в другую. Комната оказалась маленькой. Каменные стены, узкое окно, забранное решёткой, футон на двоих, алтарь с цветами. На стене висел свиток с каллиграфией — иероглифы, которые Микото не смогла разобрать. Пахло чем-то сладковатым — может быть, ладаном, который жгли здесь веками. — Один? — прошипела Микото, когда служанки ушли. — Один футон на двоих? — Ты не умеешь делить постель? — Тобирама уже снимал верхнее кимоно. Под ним оказалось нижнее — из тонкого хлопка, белое. Он сложил одежду аккуратно, по-военному, и повесил на деревянную вешалку. — Я не умею делить постель с тобой, — отрезала она. — Привыкай, — он лёг первым, на спину, заложив руки за голову. — Я лучше на полу, — сказала она. — Пол каменный. Ты замёрзнешь. — Это моё дело. — А моё дело — чтобы моя жена не заболела, — он повернул голову и посмотрел на неё. — Ложись. Она легла на самый край футона. Он был слишком узким. Её спина коснулась его бока, и она отодвинулась — упёрлась в стену. Камень был холодным, и она вздрогнула. — Ближе, — сказал он. — Иначе упадёшь. — Не упаду. Он вздохнул, протянул руку и притянул её к себе. Она вскрикнула от неожиданности. — Ты… — начала она. — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Спи. — Не указывай мне. — Тогда не дрожи. Она замерла. Он был прав. Она дрожала. Не от холода — от его близости. Он убрал руку, повернулся к стене. — Спокойной ночи, Микото. — Спокойной ночи, Тобирама, — ответила она и закрыла глаза. --- Она проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок. Свет просачивался сквозь решётку окна, и на каменном полу лежали длинные серые полосы. Она лежала на боку, прижавшись спиной к его груди. Его рука — тяжёлая, горячая — лежала на её талии. Пальцы расслаблены, дыхание ровное. Он спал. Она замерла, боясь пошевелиться. Её сердце колотилось где-то в горле. Она осторожно попыталась отодвинуться — его рука сжалась на её талии. Не больно, но ощутимо. — Не дёргайся, — раздался его голос — низкий, сонный, хриплый. — Рано. — Ты не спишь? — прошептала она. — Теперь нет. Он не убрал руку. Она не отодвинулась. — Нам нужно встать, — сказала она наконец. — Знаю. Он убрал руку, сел. Она села тоже, натянув одеяло до подбородка. В комнате было холодно. — Отвернись, — сказала она. — Зачем? — он поднял бровь. — Отвернись, — повторила она, и в голосе зазвенела сталь. Он отвернулся. Она быстро натянула кимоно — вчерашнее, мятое, — дрожащими пальцами завязала пояс. Волосы растрепаны, щёки горят. — Готова, — сказала она. Он повернулся. На нём уже было свежее кимоно — тёмно-серое, пепельное, с узкими рукавами и поясом, завязанным на сложный узел. Волосы зачёсаны назад, лицо спокойное. — Идём, — сказал он. — Завтрак. --- В главном зале Хаширама и Мито уже сидели за низким столом. Мито пила чай, Хаширама разглядывал фрески на стенах. — Доброе утро, — сказал Хаширама. — Выспались? — Отлично, — ответил Тобирама. — Ужасно, — одновременно сказала Микото. Мито улыбнулась и пододвинула ей чашку с чаем. — Здесь всегда холодно по ночам, — сказала она. — Я попросила служанок принести дополнительные одеяла. — Спасибо, — Микото взяла чашку, чувствуя, как горячий пар обжигает лицо. — Ты всегда такая заботливая? — Только когда вижу, что кто-то мёрзнет, — Мито посмотрела на Тобираму, и в её глазах мелькнула лёгкая усмешка. — Или когда вижу, что кто-то не знает, как подойти к своей жене. — Она не мёрзнет, — сказал Тобирама. — Она дрожит от страха. — Я не боюсь тебя, — огрызнулась Микото. — Тогда от чего? — От холода. — Врёшь, — он сделал глоток чая. Хаширама покачал головой. — Вы как кошка с собакой. — Я кошка, — сказала Микото. — Он собака. — Почему? — спросил Тобирама. — Потому что собаки преданные, — она усмехнулась. — А кошки гуляют сами по себе. — А ты гуляешь? — Я замужем, — она сделала ударение на этом слове. — Но это не мешает мне гулять мысленно. — Мысленно можно гулять с кем угодно, — сказал Тобирама. — Даже с Мадарой. — А ты с кем гуляешь мысленно? — парировала она. — С наложницей? Или с её подругами? — Хватит, — Хаширама поднял руки. — Мы в храме. — В храме молятся, а не ругаются, — добавила Мито. — Кто сказал, что мы ругаемся? — Микото посмотрела на неё с притворным удивлением. — Мы просто обсуждаем наши мысленные путешествия. Мито рассмеялась — искренне, тепло. --- После завтрака им выдали метлы — длинные, из бамбука, с грубой щетиной. Микото держала свою так, будто это было оружие. — Ты когда-нибудь подметала? — спросил Тобирама, наблюдая, как она неуклюже ведёт метлой по каменным плитам. — Я когда-нибудь убивала людей, — ответила она, не поднимая головы. — Это проще. Мито, подметавшая рядом, рассмеялась. — Ты привыкнешь, — сказала она. — Это медитация. — Медитация — это сидеть и не думать, — возразила Микото. — А это — работа. — Всё в этом мире работа, — сказал Хаширама, подметавший в дальнем конце двора. — Даже любовь. — А ты любишь? — спросила Микото у Мито. — Очень, — Мито посмотрела на Хашираму, и её лицо стало мягче. — А ты? Микото покраснела. — Я учусь. — Это уже начало, — Мито подмигнула. Тобирама подметал молча, размеренно, методично. Микото заметила, как его мышцы перекатываются под тканью кимоно, когда он ведёт метлой. Она поймала себя на том, что смотрит на него. — Ты смотришь, — сказал он, не поднимая головы. — Наблюдаю, — ответила она. — Это разные вещи. — И что ты видишь? — Что ты не умеешь подметать. Он поднял голову. В его глазах мелькнула усмешка. — Лучше тебя. — Это не сложно. — Тогда покажи. Она подошла ближе, встала рядом. Их плечи почти касались. Она провела метлой по камню, оставляя ровную полосу. — Вот так, — сказала она. — Без резких движений. — Ты учишь меня подметать? — спросил он. — А ты учишь меня убивать. — Ты уже умеешь убивать. — А ты уже умеешь подметать? Он не ответил. Но взял метлу и повторил её движение. Получилось не хуже. — Неплохо, — сказала она. — Ты удивлена? — Я удивлена, что ты вообще взял метлу в руки. Думала, ты считаешь это ниже своего достоинства. — В бою нет ничего ниже достоинства, — сказал он. — А подметание — это маленькая битва с грязью. — Поэтично, — усмехнулась она. — Для человека, который не умеет говорить комплименты. — А ты умеешь? — Нет, — она улыбнулась. Тобирама посмотрел на неё, прямо в глаза, и она не отвела взгляда. --- После подметания их повели в чайный домик. Микото села рядом с Мито. — Я никогда не была на чайной церемонии, — призналась она шёпотом. — Ничего сложного, — ответила Мито. — Смотри на меня и повторяй. Старейшина начал церемонию. Его движения были медленными, плавными, как танец. Микото смотрела на Мито, повторяла за ней — поворот чаши, два глотка, поклон. — Получается, — прошептала Мито. — Ты хорошая учительница, — ответила Микото. — Ты хорошая ученица. Когда чаша дошла до Тобирамы, он взял её, повернул, выпил. Его лицо не изменилось. — Горький, — сказал он. — Как и всё в этой жизни, — ответил старейшина. — Как моя жена, — добавил Тобирама. Микото хотела возразить, но Мито сжала её руку под столом. — Не обращай внимания, — прошептала она. — Он просто не умеет говорить иначе. — Я тоже, — настойчиво прокомментировала Микото. Она хотела сказать что-то колкое, что заставило бы Тобираму посмотреть на неё или скривить уголки губ, как он всегда это делал в разговоре с ней. — Учись, — Мито улыбнулась. — Тобирама терпеливый. — К сожалению, — сказала Микото. --- После чая их повели к источнику — маленькому пруду, окружённому камнями. Вода была прозрачной, почти ледяной, и на поверхности плавали лепестки камелии. — Омойте руки, — сказал монах. Микото опустила руки в воду. Холод обжёг пальцы. — Холодно, — прошептала она. — Так и должно быть, — ответил Тобирама, стоявший рядом. — Ты веришь в это? — спросила она. — В очищение? — Я верю в ритуалы, — ответил он. — Они дают людям надежду. — А тебе нужна надежда? Он посмотрел на неё. — Каждому нужна надежда, Микото. Она не ответила. Мито, стоявшая с другой стороны, тихо сказала: — Он прав. Иногда ритуалы помогают не сойти с ума. — Ты сошла бы с ума без них? — спросила Микото. — Я сошла бы с ума без Хаширамы, — ответила Мито. — А ритуалы — это просто способ быть с ним рядом. Микото посмотрела на Тобираму. Он вытирал руки о полотенце, не глядя на неё. — А ты? — спросила Микото. — С кем бы ты сошёл с ума? Он поднял голову. — Я уже сошёл, — сказал он. — Раз женился на тебе. Она хотела обидеться, но Мито хихикнула, и Микото не выдержала — улыбнулась. --- Как только закончились ритуалы, предписанные им старейшиной, как гостям, Хаширама предложил пройтись в заброшенное крыло всем вместе для «командного духа». Младший Сенджу настоял на отдельной прогулке с Микото. Заброшенным оказалось восточное крыло. Здесь пахло пылью и мышами. Тобирама шёл впереди, Микото за ним. В одной из комнат он остановился. — На тебя нужно поставить печать, — сказал он. — Какую? — она насторожилась. — Печать быстрого перемещения, — он повернулся к ней. — Я поставлю её на тебя. — Что? — она отступила на шаг. — Это клеймо. Унизительнее, чем твоя фамилия. Хочешь отметить меня как свою вещь? — Я хочу, чтобы я мог оказаться рядом в любой момент, — он говорил спокойно, но его глаза были серьёзными. — Если тебе здесь надоест. Если станет страшно. Если… — Если ты решишь, что я должна быть рядом? — перебила она. — Если ты решишь, что хочешь быть рядом, — поправил он. Она смотрела на него. В его словах не было насмешки. Только то, что она не хотела читать. — А если я откажусь? — Я поставлю печать, пока ты спишь, — он сказал это так просто, что она не поняла, шутит он или нет. — Ты не посмеешь. — Посмею, — он шагнул к ней. — Я уже поставил на тебя свою фамилию. Печать — меньшее из зол. — немного подумав Сенджу добавил — Заделаю тебе ребёнка, и посмотрим, что будет унизительнее, — сказал он, и его голос стал ниже. — Печать или фамилия на гербе твоего ребёнка. — Он сам не ожидал от себя этих слов. Она замерла. Её лицо залилось краской. — Ты… — Я серьёзно, — он взял её за запястье. — Не дёргайся. Она не дёргалась. Его пальцы были горячими, и она чувствовала, как его чакра пульсирует, вплетаясь в её кожу. Печать легла на внутреннюю сторону запястья — маленькая, незаметная, но она чувствовала её. — Готово, — сказал он, отпуская её руку. Она посмотрела на печать. Тонкие линии, похожие на руны, сложенные в круг. — Что это значит? — Это значит, что теперь я могу переместиться к тебе в любой момент, — сказал он. — Если ты позовёшь. — А если я не позову? — Тогда я не приду. Она хотела сказать, что не позовёт, но слова застряли в горле. — Ты идиот, — прошептала она. — Я знаю. С восточного крыла они вышли прямо в сад. Солнце уже клонилось к закату, и тени становились длинными. — Ты злишься? — спросил Тобирама. — Нет, — ответила она. — Я просто… не понимаю. — Чего? — Зачем тебе, чтобы я могла позвать тебя? Ты же не хочешь быть рядом. Он остановился. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — Ты спишь с наложницей, — сказала она. — Ты не приходишь ко мне. Ты не… — Я здесь, — перебил он. — С тобой. В этом храме. — Потому что надо. — Потому что я хочу, — сказал Тобирама, не отводя своих красных глаз от неё, следя за каждым изменением эмоций Микото. Она замерла. Он развернулся, пошёл дальше, не оборачиваясь. --- Она уснула быстро. Тобирама лежал, глядя в потолок. Её дыхание было ровным, тёплым, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его руку. Он смотрел на неё. Во сне её лицо было спокойным — не колючим, не насмешливым, не враждебным. Она была просто девушкой, которая замёрзла и прижималась к нему в поисках тепла. Она нравится мне такой, — подумал он. — Лёгкой. Острой. Почти счастливой. Он не знал, когда это случилось. Может быть, в саду, когда она смотрела на него с вызовом. Может быть, когда она учила его подметать. Может быть, когда она покраснела от его слов. Он закрыл глаза. Я хочу, чтобы она осталась, — подумал он. — Не как жена по контракту. Как она. Он уснул, и ему снились тюльпаны. Розовые, как заря, и чьи-то руки, которые сжимали его ладонь. --- Ночь не принесла покоя. По крайней мере, Тобираме. Он проснулся от того, что ему стало тесно. Сначала он подумал, что это просто игра воображения — каменные стены храма давили, воздух был тяжёлым, пропитанным ладаном и древностью. Но потом он понял: дело не в комнате. Дело в ней. Микото лежала на нём. Верхом. Не в том смысле, который мог бы прийти в голову постороннему — просто разметалась во сне так, будто футон был слишком мал для двоих. Её голова покоилась у него на плече, рука обнимала за шею, а нога перекинулась через его бёдра. Она спала. Дышала ровно, глубоко, и её тёплое дыхание касалось его ключицы. Луна светила сквозь решётку окна, и в её бледном, почти призрачном свете Тобирама видел её лицо. Спокойное. Просто — спокойное. Выгоревшие пряди рассыпались по его плечу, и он заметил, что даже во сне она сжимает кулак — как будто готовится к бою. Но другая рука, та, что обнимала его за шею, была расслаблена. Пальцы касались его затылка, и он чувствовал их тепло. Он не двигался. Сначала — от неожиданности. Потом — потому что боялся её разбудить. А потом… потом ему просто не захотелось её сбрасывать. Она была тёплой. Живой. И она что-то бормотала во сне. — …не уходи… — прошептала она, и её пальцы сжались на его плече. — …замёрзну… Он замер. Её голос был сонным, почти детским, и в нём не было той колючей насмешки, которую он привык слышать днём. — …Тобирама… — выдохнула она, и его имя прозвучало не как вызов, а как просьба. — …ты как печь… не отодвигайся… Она прижалась ближе, и он почувствовал, как его сердце — то самое, которое он считал закованным в лёд — пропустило удар. — …не смей уходить к ней… — она нахмурилась во сне, и её брови сдвинулись, как перед атакой. — …а то я… я… Он ждал. Она не закончила. Вздохнула, уткнулась носом ему в шею и затихла. Её дыхание стало ровным, глубоким. Она провалилась в сон, оставив его наедине с её телом, её теплом и её невысказанными угрозами. Тобирама лежал, глядя в потолок. Его красные глаза, привыкшие видеть врага в любой тени, сейчас смотрели на женщину, которая спала на нём и во сне требовала, чтобы он остался. Его короткие белые волосы разметались по подушке, красные линии на скулах в лунном свете казались шрамами, но лицо было спокойным. Он не знал, что с этим делать. Он умел планировать битвы, строить деревни, изобретать техники. Но он не умел лежать под женщиной, которая прижималась к нему во сне, и не знать, хочет ли он, чтобы она проснулась, или чтобы это продолжалось вечно. Он закрыл глаза. Её дыхание согревало его шею. Он не отодвинулся. --- Свет разбудил его — не яркий, не солнечный, а серый, утренний, пробивающийся сквозь решётку окна и ложащийся на каменный пол длинными полосами. Тобирама открыл глаза и увидел, что она уже не спит. Микото сидела на футоне, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на него так, будто он только что признался в убийстве. — Что? — спросил он, не двигаясь. — Ты… — она запнулась. — Я… почему я на тебе? — Ты на мне спала, — сказал он, и его голос был ровным, сонным, но в красных глазах мелькнул огонёк. — Неправда. — Всю ночь, — он приподнялся на локтях, и она отодвинулась, словно боялась, что он кинется на неё. — И разговаривала. — Что я говорила? — Что я тёплый, как печь. Что не смею уходить к наложнице. И что ты меня убьёшь, если я… — он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули, — если я не буду тебя согревать. — Я не это говорила! — её щёки залились краской, и он заметил, как краска спускается на шею, исчезая под воротом кимоно. — А что? — Что если ты уйдёшь к ней, я… я не убью тебя, — она отвела взгляд. — Я просто перестану с тобой разговаривать. Это хуже смерти. Он усмехнулся. Коротко, почти беззвучно, но она заметила. Она всегда замечала, когда он смеялся. — Ты улыбнулся, — сказала она. — Тебе показалось. — Я видела. Твои глаза смеялись. — У меня красные глаза, — он сел, и его короткие белые волосы упали на лоб. — Они всегда выглядят злыми. — Нет, — она посмотрела на него, и её взгляд задержался на его лице дольше, чем нужно. — Когда ты злишься, они темнеют, как кровь. А сейчас… сейчас они светлые. Как… — она запнулась, подбирая слово. — Как что? — Как утреннее небо, — выдохнула она и тут же отвернулась. — Отвернись, я оденусь. Он отвернулся. Слышал, как шуршит ткань, как она возится с поясом, как вздыхает, когда волосы падают на лицо. В комнате пахло ею — травами, сном и чем-то сладким, что он не умел называть. — Готова, — сказала она. Он повернулся. Она стояла у окна, и свет падал на её профиль, делая его мягче, чем он был на самом деле. Она поправляла ворот, и её пальцы — маленькие, с красными ногтями — дрожали. — Идём, — сказал он. — Завтрак. --- Завтрак подавали в главном зале. Хаширама и Мито уже сидели за низким столом, и Мито, как всегда, разливала чай. Её рыжие волосы были собраны в низкий пучок, и она улыбнулась Микото, когда та вошла. — Доброе утро, — сказала Мито, пододвигая ей чашку. — Выспалась? — Ужасно, — Микото села на подушку, и её взгляд скользнул к Тобираме, который опустился напротив. — Он занял весь футон. — Я не занимал, — возразил Тобирама, беря чашку. — Ты на мне спала. Мито поперхнулась чаем. Хаширама замер с ложкой у рта. — На тебе? — переспросил он, и его глаза загорелись любопытством. — Как кошка, — добавил Тобирама. — Свернулась клубком, прижималась, что-то бормотала про тепло и про то, чтобы я не уходил к наложнице. — Я не говорила! — воскликнула Микото, и её лицо стало пунцовым. — Врёшь, — он сделал глоток чая. — Даже во сне. — Ты обещал не говорить при всех! — Я обещал не воспоминать, — он поставил чашку. — А говорить — ты не запрещала. — Ты… ты… — Невыносим, — закончил за неё Хаширама и подмигнул Мито. — Они флиртуют. — Громко, — ответила Мито, и её глаза смеялись. — Слышу, — сказал Тобирама. — Должен, — ответил Хаширама. Микото опустила голову, чувствуя, как её уши горят. Но когда она украдкой взглянула на Тобираму, он смотрел на неё — спокойно, изучающе, и в его красных глазах не было насмешки. --- После завтрака их отправили на кухню, помочь с подготовкой блюд для подношений. На кухне было жарко. Пар поднимался от котлов, пахло рисом, водорослями и кунжутным маслом. Монахи в серых кимоно сновали между столами, но им выделили отдельный угол, где они должны были приготовить еду. Микото умела готовить только походную еду — рыбу на палке, рис в котелке, вяленое мясо. Всё простое, грубое, то, что не требует мастерства. Мито показала, как лепить онигири. — Сначала смочи руки, — сказала Мито, и её пальцы, длинные и бледные, легко слепили идеальный треугольник. — Потом соль. Потом рис. Микото попробовала. Рис налипал на пальцы, шарики разваливались, и она чувствовала, как внутри закипает злость. — У тебя руки воина, — заметил Тобирама, стоявший рядом. Он нарезал овощи с пугающей точностью — нож мелькал в его руках, и кусочки падали на доску ровными рядами. — А у тебя — убийцы, — ответила она, не поднимая головы. — Ты нож держишь как меч. — Это один и тот же нож. — Разница в намерениях. — Ты права, — он положил нож и подошёл ближе. — Я режу овощи. А ты — мои нервы. — У тебя нет нервов, — она снова попробовала слепить онигири, и рис снова развалился. — Ты же из камня. — Из камня? — он встал за её спиной, и она почувствовала его тепло. — А ты проверяла? — Не доводилось. — Могу дать потрогать. — Ты… Он взял её руки в свои — не спрашивая, не предупреждая. Его пальцы были тёплыми, сухими, и она почувствовала, как её сердце пропустило удар. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее. — Сжимай не так сильно, — сказал он, направляя её движения. Его голос был низким, почти шёпотом. — Рис не враг, он не будет сопротивляться. — А ты будешь? — спросила она, и её голос дрожал. — Уже нет, — он отпустил её руки, и онигири остался целым. Кривым, но целым. Она посмотрела на него. Он уже отошёл, снова взял нож, и его лицо было спокойным, будто ничего не случилось. Но она заметила, как его пальцы сжимают рукоять чуть сильнее, чем нужно. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он, не оборачиваясь. Хаширама, лепивший онигири в углу, подмигнул Мито. — Смотри, — прошептал он. — Романтика. — Это экономия риса, — ответил Тобирама, и Микото не выдержала — улыбнулась. --- После кухни Микото вышла во двор. Солнце уже поднялось, и камни под ногами были тёплыми. Она поправляла ворот и вдруг вскрикнула. Тобирама оказался рядом мгновенно. Она не поняла, как он переместился — просто вдруг он был здесь, и его рука лежала на её плече. — Что? — спросил он. — Ноготь! — она подняла руку. Ноготь на указательном пальце треснул, и красный лак пошёл трещиной. — Я зацепила о край стола! — И это проблема? — Это катастрофа! — она смотрела на сломанный ноготь с таким ужасом, будто лишилась пальца. — Я их красила целый час! Это был особый лак, его Мито привезла из Узушио! Тобирама взял её руку, поднёс к своим красным глазам. Его пальцы были тёплыми, и она чувствовала, как её пульс бьётся у него под пальцами. — Отрастёт, — сказал он. — Легко тебе говорить. У тебя ногти короткие. — Потому что я воин, а не гейша. — А я и воин, и гейша, — она вырвала руку. — В одном лице. — И красивая, — добавил он, и она замерла. — Что? — Я сказал, что тебе идёт красный, — он отвернулся. — Иди уже. А то разревусь от умиления. Она хотела ответить, но не нашла слов. Просто стояла и смотрела, как он уходит, и её сердце колотилось где-то в горле. --- После приготовленных подношений им дали маленькие деревянные таблички — эма. Монах объяснил, что нужно написать желание и повесить на специальную доску. «Боги слышат тех, кто верит», — добавил он и удалился, оставив их наедине с кистями и тушью. Микото взяла кисть, задумалась. Её волосы выбились из причёски, и она заправила прядь за ухо — жест, который Тобирама заметил и почему-то запомнил. — Ты что пишешь? — спросила Мито, склонившись над своей табличкой. — Чтобы тюльпаны выросли, — ответила Микото, и её голос стал мягче. — В саду Сенджу. — Розовые? — Ага, — Микото улыбнулась, и в этой улыбке не было колкости. — Я хочу их посадить с тех пор, как приехала. Знаешь, они такие нежные, но стойкие. Пробиваются сквозь холодную землю, тянутся к свету. — Как их хозяйка, — заметил Тобирама, стоявший рядом и писавший что-то на своей табличке. — А ты что пишешь? — спросила Микото, не поднимая головы. — Не твоё дело. — А я скажу, — Хаширама заглянул через плечо брата. — «Чтобы Микото перестала ломать ногти и спала на своей половине». Тобирама бросил на него взгляд, от которого Хаширама должен был бы испепелиться, но тот только улыбнулся. — Что? Так и написано же. Микото посмотрела на Тобираму. Его лицо было непроницаемым, но она заметила, как его пальцы сжались на кисти. — Ты переживаешь за мои ногти? — спросила она. — Я переживаю за свои вещи, — ответил он. — Ты царапаешься. — Я не царапаюсь. — Царапаешься, — он поднял рукав, показывая бледные следы на предплечье. — Это ты. Она покраснела. Следы были едва заметны, но она узнала их — полоски от её ногтей, оставленные в тот раз, когда он пришёл к ней в комнату и она попыталась его оттолкнуть. — Это… это было случайно. — В первый раз — случайно, — он опустил рукав. — Во второй — закономерность. — Ты считаешь? — Я всё считаю. Она хотела ответить, но не нашла слов. Повесила табличку на доску и отошла, чувствуя его взгляд на своей спине. Обед подавали на веранде. Синие вершины гор уходили вдаль, и на них лежали белые шапки облаков. Ветер приносил запах сосен и прохладу. Микото гордилась своими онигири. Кривыми, но своими. Она положила один на тарелку Тобирамы. — Ешь, — сказала она. — Сначала проверю на яд, — он поднёс онигири к носу. — Ты думаешь, я хочу тебя отравить? — Ты хочешь меня задушить подушкой. Это я знаю. — Не подушкой. Голыми руками. — Мокрыми от риса? — Сухими от злости. Он откусил. Жевал молча. Она смотрела, как двигаются его челюсти, как красные линии на скулах чуть заметно смещаются. — Ну? — она не выдержала. — Съедобно, — сказал он. — Ты мог бы сказать «вкусно». — Мог бы, но не скажу. — Почему? — Потому что тогда ты загордишься и перестанешь стараться. — А ты хочешь, чтобы я старалась? — Я хочу, чтобы ты не отравила меня в следующий раз. Мито и Хаширама, сидевшие напротив, обменялись взглядами. — Они как кошка с собакой, — прошептал Хаширама. — Кошка обычно побеждает, — ответила Мито. А Микото посмотрела на Тобираму. В груди разливалось приятное чувство, как тогда, когда он назвал её «своей» или когда он обещал сделать ей ребёнка с его фамилией. Микото раздражалась от этого чувства, но не могла его остановить. Он смотрел на горы, но его рука лежала на столе так близко, что их пальцы почти касались. --- Дорога к водопаду шла через лес. Сосны стояли стеной, и между ними вились тропинки, усыпанные хвоей. Пахло влажной землёй, грибами и цветами, которые росли у ручья. Микото и Мито шли впереди. Тобирама и Хаширама — сзади. — Ты знаешь, — говорила Микото, — когда я только приехала в дом Сенджу, я ненавидела его. Всё: стены, слуг, запахи. Даже чай казался отвратным. — А теперь? — спросила Мито. — Теперь… — Микото задумалась. — Теперь чай не такой горький. А стены не такие чужие. — Это прогресс, — улыбнулась Мито. — Он сказал, что я красивая, — выпалила Микото. — Сегодня. Утром. — И ты? — Я сказала, что он из камня. — А он? — Сказал, что я могу потрогать. Мито рассмеялась, и смех её разнёсся по лесу, спугнув птиц. — Он флиртует с тобой. — Он меня дразнит, — поправила Микото. — Это разные вещи. — А ты хочешь, чтобы он дразнил? — Я хочу, чтобы он… — Микото замолкла, чувствуя, как её щёки заливаются краской. — Не знаю. Он меня раздражает. Мито взяла её за руку. Её пальцы были тёплыми, и Микото не отстранилась. — Ты хочешь, чтобы он был рядом, — сказала Мито. — Это нормально. — Я замужем за ним, — ответила Микото. — Он и так рядом. — Не как с женой. Как с человеком. Микото не ответила. Она смотрела на тропинку, на хвою под ногами, на свет, который пробивался сквозь кроны и ложился на землю золотыми пятнами. Она чувствовала взгляд Тобирамы на своей спине — тяжёлый, внимательный, и от этого взгляда ей становилось тепло, даже когда ветер приносил прохладу. Водопад оказался небольшим. Вода падала с трёхметровой высоты в прозрачный пруд, и брызги повисали в воздухе мелкой водяной пылью. Вокруг росли папоротники, и их зелёные листья блестели от влаги. Микото подошла к воде, опустила руку. Холодно, но не так, как у источника — приятно, освежающе. — Красиво, — сказала она. — Да, — ответил Тобирама, стоявший рядом. Она посмотрела на него. Он смотрел не на водопад. Он смотрел на неё. Его красные глаза, в которых обычно горел лёд, сейчас были мягкими, почти тёплыми. Короткие белые волосы шевелил ветер, и красные линии на скулах казались не шрамами, а рунами, древними и загадочными. — Ты опять пялишься, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я любуюсь, — поправил он. — Это разные вещи. — Чем отличается? — Когда пялишься, думаешь о том, чтобы раздеть. Когда любуешься — думаешь о том, как красиво. — И что ты сейчас делаешь? — Любуюсь, — сказал он, и его губы чуть заметно изогнулись. Она отвернулась к водопаду, но чувствовала его взгляд на своей шее, на плечах, на руках, которые она сложила на груди. И ей не хотелось, чтобы он отводил глаза. Они возвращались с водопада, когда солнце уже клонилось к закату. Лес стал другим — тени удлинились, воздух стал прохладнее, и запахи стали острее. Микото шла впереди, Тобирама чуть сзади. Она чувствовала его взгляд и не выдержала. — Хватит смотреть, извращенец! — крикнула она, не оборачиваясь. Она хотела добавить что-то ещё, но не успела. Воздух вокруг неё сгустился, на секунду потемнело в глазах, и вдруг он оказался прямо перед ней. Вплотную. Она ударилась грудью о его грудь и вскрикнула. — Что… как ты… — Печать, — он поднял руку, показывая на её запястье. — Работает. — Ты не мог предупредить? — А ты не могла не орать на весь лес? — он наклонился к её уху, и она почувствовала его дыхание — тёплое, с лёгкой горчинкой чая. — «Извращенец»? Это всё, что ты придумала? — Я придумала ещё, — она попыталась отступить, но он держал её за талию. — Что у тебя член маленький, как сосиска. — Мадара говорил, у него большой и толстый, — он усмехнулся, и его красные глаза блеснули. — Мадара не врёт. — Мадара много говорит, — он не отпускал её, и она чувствовала, как его пальцы сжимают её талию. — Но он не спал с тобой. А я сплю. — В одной постели — не считается. — А что считается? — Когда ты войдёшь в меня, — сказала она, и он замер. Тишина стала плотной. Он смотрел на неё, и его красные глаза горели. Она видела, как его зрачки расширились, как напряглись мышцы на шее, как его дыхание стало глубже. — Ты этого хочешь? — спросил он, и его голос сел. — Я хочу, чтобы ты убрал руки, — ответила она. — Врёшь, — сказал он, и его пальцы чуть сильнее сжались на её талии. — У меня фетиш на правду, забыла? Он отпустил её. — Иди уже. Она пошла вперёд, чувствуя, как её лицо горит, как сердце колотится, как ноги дрожат. Она не оборачивалась, но знала, что он смотрит ей вслед. --- Вечером монахи пригласили на коллективную медитацию. В большом зале горели свечи, пахло сандалом, и тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Все сидели в позе лотоса, закрыв глаза. Микото не могла усидеть на месте — ёрзала, открывала один глаз, смотрела на Тобираму. Он сидел неподвижно, как камень. Его спина была прямой, руки лежали на коленях, и он, казалось, не дышал. После медитации Микото подошла к Мито. — Как он может так долго сидеть? — спросила она. — Он тренировался, — ответила Мито, поправляя кимоно. — Говорят, это помогает контролировать чакру. И эмоции. — А мне кажется, у него эмоций нет. — Есть, — Мито посмотрела на Тобираму, который разговаривал с Хаширамой. — Просто он их прячет. — От кого? — От всех. Кроме тебя. Микото не поняла, что это значит, но её сердце забилось быстрее. --- Ночь накрыла храм чёрным одеялом. В комнате было холодно, и Микото чувствовала, как дрожит, даже под одеялом. Они лежали на футоне, и она снова забралась на самый край, оставив между ними расстояние. Но холод пробирал до костей, и она знала, что не уснёт. Она ждала. Ждала, когда его дыхание станет ровным, когда он провалится в сон. Она притворялась, что спит. Она начала двигаться медленно, почти незаметно. Сначала её рука скользнула к нему, коснулась его плеча. Потом она придвинулась ближе, и её нога легла на его бёдра. Потом она прижалась к нему спиной, чувствуя, как его тело — горячее, живое — согревает её. Она вздохнула, притворяясь, что это происходит во сне. — Не притворяйся, — сказал он, и она замерла. Его голос был ровным, спокойным. Он не спал. — Я не притворяюсь, — прошептала она. — Врёшь, — он повернулся к ней, и его рука легла на её талию. — Но мне нравится, как ты врёшь. — Ты всегда это говоришь. — Потому что это правда. Она молчала. Его рука была тёплой, и она чувствовала, как её тело расслабляется, как сон накрывает её. — Ты замёрзла, — сказал он. — Да, — призналась она. — И решила согреться? — Я решила, что ты не будешь против. — А если бы я был против? — Ты не против, — она улыбнулась в темноту. — И не будешь против. — Откуда ты знаешь? — Ты не отодвинулся. Он молчал. Его пальцы перебирали край её кимоно. — Тобирама, — позвала она. — Что? — А ты когда-нибудь хотел чего-то просто так, не для пользы дела? Он молчал долго. — Хочу, чтобы ты перестала задавать глупые вопросы, — сказал он. — Это не глупый вопрос. — Тогда какой? — Человеческий. Он снова замолчал. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, — сказал он наконец. — Даже если не со мной. Она замерла. — Ты правда этого хочешь? — Я не говорю того, чего не хочу. — Тогда скажи, что хочешь, чтобы я была с тобой. — Ты уже со мной, — сказал он. — В одной постели. На одном футоне. — Это не считается. — А что считается? — Когда ты скажешь, что я тебе нравлюсь, — она повернулась к нему. — Не как жена по контракту. Как женщина. Он смотрел на неё долго. В темноте его красные глаза казались углями. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Когда? — Сейчас. — А раньше? — Раньше я не знал. Она хотела ответить, но не нашла слов. Повернулась к нему спиной. Через минуту его рука снова легла на её талию — не тяжело, почти невесомо. — Спи, — сказал он. — Не могу. — Почему? — Потому что ты мешаешь. — Как? — Ты думаешь. — А ты думать не пробовала? — Я пробую, но у меня не получается, — она вздохнула. — Ты слишком громко дышишь. — Я дышу носом. — А надо ртом. — Зачем? — Чтобы не мешать. — Ты невыносима. — Да, это я. Он усмехнулся, и она почувствовала, как его дыхание касается её затылка. — Спи, Микото. — Ладно, — она закрыла глаза. — Но если я опять на тебя залезу, не жалуйся. — Буду жаловаться. — Кому? — Хашираме. — Он не поверит. — Поверит. Ты царапаешься. — А ты храпишь. — Я не храплю. — Проверим. — Проверяй. Она замолчала. Её дыхание стало ровным, но она не спала. Она чувствовала его руку на своей талии, его тепло, его присутствие. — Тобирама, — прошептала она. — Что? — Ты правда хочешь, чтобы я была счастлива? — Да. — Тогда не уходи. — Я никуда не ухожу. — Обещаешь? — Обещаю. Она улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Она уснула, и ей снились тюльпаны. Розовые, как заря, и чьи-то руки, которые сжимали её ладонь, согревая. Тобирама лежал, глядя в потолок. Её рука скользнула по его груди, нога перекинулась через его бёдра. Она снова залезла на него. Он не стал её сбрасывать. — Тебя становится тяжело терпеть, — прошептал он. Она не ответила. Только прижалась ближе. Он закрыл глаза. --- Ночь ещё не отпустила храм, когда Микото коснулась его плеча. Тобирама проснулся мгновенно — привычка, выработанная годами войны. Его пальцы уже сжимали край футона, готовые в любой момент превратиться в кулак для удара, но он увидел её лицо и замер. Она сидела, поджав колени к груди, одеяло сползло с плеч. Волосы растрепались, и в темноте её глаза казались двумя огромными тёмными провалами. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки — только страх. Настоящий, животный страх, от которого у неё дрожали губы. — Что случилось? — спросил он, садясь. — Я… — она отвела взгляд, вцепившись пальцами в край одеяла. — Мне нужно выйти. — Куда? — На улицу, — прошептала она. Он ждал. Она молчала, кусая губы, и её дыхание было частым, прерывистым. В комнате было холодно, но она не дрожала от холода — её трясло от чего-то другого. — Там темно, — выдохнула она наконец, и голос её сорвался. — А я… я боюсь. Слова дались ей с трудом. Она произнесла их, как признание в поражении, и тут же отвернулась, словно стыдясь. Тобирама смотрел на неё и не узнавал. Лучший воин Учиха, женщина, которая шла на него с кусаригамой, которая не моргнув глазом врала про Мадару, — сейчас сидела перед ним, дрожащая, маленькая, почти прозрачная в тусклом свете луны. — Ты хотела сходить одна? — спросил он. — Да, — еле слышно ответила она. — Я встала, вышла в коридор… но там темно, и мне показалось, что в углу кто-то стоит. Я знаю, что никого нет. Я понимаю. Но… — она запнулась, и её голос стал ещё тише. — Я уже напридумывала себе такое, что не могла сделать и шага. Стояла как дура, пока не занемела. Она говорила, и её голос дрожал. Он слышал, как она пытается взять себя в руки, как загоняет страх обратно, но тот не подчинялся. Её пальцы сжимали одеяло так, что костяшки побелели. — Пойдём, — сказал он, поднимаясь. Она удивлённо подняла голову. В её глазах мелькнула надежда, смешанная со стыдом. — Ты… согласен? — Если ты замёрзнешь в туалете, мне же потом лечить, — он накинул кимоно, не глядя на неё. — Идём. Она встала, всё ещё кутаясь в одеяло. Он взял масляную лампу и вышел в коридор. Она шла за ним, почти касаясь его спины. Он слышал её дыхание — частое, прерывистое — и чувствовал, как она оглядывается, как вздрагивает от каждого шороха. — Ты боишься? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — ответила она, и в её голосе прозвучала дрожь. — Ладно, — он не стал спорить. — Просто держись рядом. Она держалась. Её пальцы коснулись его спины, потом вцепились в край его рукава. Он не отдёрнул руку. Они шли по тёмному коридору, и свет лампы выхватывал из темноты каменные стены, деревянные колонны, тени, которые плясали и казались живыми. — Здесь никого нет, — сказал он, когда она вздрогнула от скрипа половицы. — Я знаю. — Твоя чакра неспокойна. — А твоя? — спросила она. — Моя всегда спокойна. Он довёл её до отхожего места, подождал снаружи, освещая путь лампой. Когда она вышла, её лицо было красным — то ли от холода, то ли от стыда. — Спасибо, — прошептала она. — Обращайся. Они вернулись в комнату. Она забралась под одеяло, свернулась клубком и снова начала дрожать — не от страха, от холода. Каменные стены храма не держали тепло, и даже три одеяла не спасали. — Холодно, — сказала она, стуча зубами. — Заметно, — он лёг рядом, на спину. Через минуту её рука скользнула к нему, нога перекинулась через его бёдра. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как её тело дрожит. — Ты опять лезешь, — сказал он. — Я не лезу. Я согреваюсь. — Убедительно. Она не ответила. Только прижалась сильнее, и он не отодвинулся. --- Утро началось с того, что Микото чихнула. Громко, неожиданно, так, что служанка, вошедшая подать воду, подпрыгнула. — Будьте здоровы, госпожа, — сказала она, пряча улыбку. — Спасибо, — прохрипела Микото. Её голос сел. Горло саднило, нос заложило, и она чувствовала, как лоб начинает гореть. Тобирама, уже одетый, стоял у окна и смотрел на неё с непроницаемым лицом. — Ты заболела, — сказал он. — Я не заболела, — ответила она и тут же чихнула снова. — Врёшь, — он подошёл к ней, протянул тёплую ткань. — Вытри нос. — Сам вытри. — Мне не нужно. Я здоров. — Потому что ты каменный. — А ты бумажная. Она хотела ответить, но закашлялась. Он покачал головой и вышел. --- За завтраком Микото пила чай большими глотками, надеясь, что горячее прожжёт простуду. Мито сидела рядом и смотрела на неё с лёгкой тревогой. — Ты плохо выглядишь, — сказала Мито. — Спасибо, очень приятно, — усмехнулась Микото. — Я серьёзно. — И я серьёзно. Я в порядке. — Ты красная, как пион. — Это от чая. Мито не стала спорить. Она перевела взгляд на Тобираму, который сидел напротив и смотрел на Микото с выражением, которое она не умела читать. — Ты её согревал? — спросила Мито. — Она сама греется, — ответил он. — Во сне она залезает на меня, как кошка на печку. Микото поперхнулась чаем. — Я не залезаю. — Залезаешь. И бормочешь. — Что я бормочу? — Не скажу. — Почему? — Потому что ты покраснеешь ещё сильнее, а я не хочу, чтобы ты лопнула. Хаширама, который до этого молчал, вдруг рассмеялся. — Ты шутишь? Я не помню когда последний раз слышал, чтобы ты шутил. — Я не шучу, — ответил Тобирама. — Я констатирую факты. Микото опустила голову, чувствуя, как её уши горят. --- После завтрака Микото вышла в сад подышать. Мито пошла с ней. Они остановились у старого колодца, где вода была чёрной и неподвижной, как зеркало. — Ты знаешь, — сказала Мито, глядя на своё отражение, — ты стала другой. — Какой? — Спокойнее. — Мито повернулась к ней. — Раньше ты была как натянутая тетива. А сейчас… расслабилась. — Это из-за простуды, — усмехнулась Микото. — У меня нет сил напрягаться. — Нет, — Мито покачала головой. — Это из-за него. — Из-за кого? — Из-за Тобирамы. Микото хотела ответить, но в этот момент кто-то подошёл сзади. Она почувствовала его присутствие — тяжёлое, тёплое — и резко обернулась. Тобирама стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Мито, которая видела его с самого начала, не проронила ни звука. — Твою мать, Тобирама! — вырвалось у Микото. — Ты что, специально подкрадываешься? — Я не подкрадываюсь, — ответил он. — Я иду. — Ты мог бы покашлять! — Зачем? — Чтобы не пугать людей! — Ты воин. Воинов не пугают шаги за спиной. — Меня пугают! Он поднял бровь. — Ты признаёшь, что боишься? — Я признаю, что ты… — она запнулась, подбирая слово. — Идиот. — А я признаю, что ты больна, у тебя температура, и ты говоришь глупости. Мито стояла в стороне и улыбалась. — Вы как старики, которые женаты сто лет, — сказала она, хихикая и прикрывая рот ладошкой. — Мы не женаты сто лет, — возразила Микото. — Но ссоритесь как женатые. — Это не ссора, — сказал Тобирама. — Это обмен мнениями. — Очень громкий обмен, — заметила Мито. --- После полудня их пригласили в малую чайную комнату. Низкий стол из тёмного дерева, циновки из рисовой соломы, на стенах свитки с каллиграфией. Пахло сухим бамбуком, ладаном и чуть сладковатым дымом тлеющих углей в жаровне. Старейшина занял место во главе. Слева от него сел Хаширама, рядом Мито. Напротив — Тобирама, и Микото, как и полагалось, рядом с мужем. Два монаха замерли у дверей, готовые подавать чай. Солнечный свет пробивался сквозь сёдзи, но в комнате всё равно было прохладно. Микото зябко повела плечами и тут же почувствовала, как Тобирама чуть подвинулся ближе — их бёдра почти соприкоснулись. Она бросила на него быстрый взгляд. Его лицо было непроницаемым, но она знала: он всё замечает. Один из монахов, пожилой, с добрым лицом, посмотрел на Микото и участливо произнёс: — Госпожа, вы сегодня бледны. Не заболели ли вы в нашей обители? Храм, увы, славится своей прохладой. Микото выпрямилась, сложила руки на коленях и ответила с мягкой, почти застенчивой улыбкой: — Благодарю за беспокойство, господин. Я просто немного устала с дороги. И потом… — она опустила глаза, — женщины в моём положении часто чувствуют себя неважно. Монах наклонил голову, не понимая. — В вашем положении, госпожа? — Да, — Микото положила руку на живот, и её голос стал тише, почти доверительным. — Мы ведь недавно поженились, и я была бы очень счастлива… — она запнулась, словно стесняясь, и бросила быстрый взгляд на Тобираму. — Я была бы счастлива порадовать мужа радостной новостью. Монах просиял. — Ах, вот оно что. Дай боги вам скорейшего благословения, госпожа. — Благодарю, — она склонила голову. Мито, сидевшая напротив, опустила взгляд в чашку. Хаширама чуть кашлянул в кулак. Тобирама продолжал смотреть на Микото с каменным лицом, но его пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались. Старейшина поставил чашку, помолчал, а затем произнёс, и его голос зазвучал торжественно: — Вы, наверное, уже догадались, что я пригласил вас не только для переговоров. Сегодня последняя ночь вашего пребывания в нашей обители. И вы как раз попали на ночь благословенного зачатия. Микото замерла. Её пальцы, лежавшие на коленях, побелели. — Что? — выдохнула она. — Раз в году боги сходят на землю, — продолжал старейшина, не обращая внимания на её реакцию. — Ребёнок, зачатый в эту ночь, будет отмечен печатью удачи. Вы, молодожёны, должны почтить традицию. Две пары — двойное благословение. Он посмотрел на Хашираму, потом на Тобираму. — Боги услышат вас сегодня ночью. Хаширама поклонился. — Мы благодарны за честь. Тобирама поклонился чуть ниже. Но прежде чем склонить голову, он бросил быстрый взгляд на Микото. Она сидела, не двигаясь, с широко открытыми глазами, и её лицо было белым, как бумага. Она поняла, что только что наговорила, и теперь её намёки приобрели совсем другой смысл. — Мы почтим, — сказал Тобирама, и его голос был ровным, спокойным. Он выпрямился и повернулся к Микото. Его рука легла на её спину — не тяжело, почти невесомо, но она почувствовала этот жест. Он наклонился к ней и произнёс так, чтобы слышали все: — Дорогая, мы так долго ждали этого момента. Я знал, что боги будут благосклонны к нам. Ты сама только что сказала, как была бы счастлива. И вот — боги услышали тебя раньше, чем мы успели вернуться домой. Его голос звучал тепло, почти нежно. Для постороннего — идеальный муж, который мечтает о наследнике и радуется, что жена разделяет его надежды. Но Микото видела его лицо. В красных глазах плясали чёртики, и уголки губ чуть заметно подрагивали в ухмылке. Он наслаждался её шоком. — Ты… — начала она, переходя на «ты», но тут же спохватилась — монахи смотрели. Она сжала кулаки под столом и заставила себя улыбнуться. — Да, Тобирама-сама, — произнесла она, и её голос был сладким, как патока. — Я тоже ждала этого момента. Просто не думала, что он наступит так… скоро. Он чуть приподнял бровь. Её ответная улыбка была такой же фальшивой, как его нежность, но для посторонних это выглядело как игра влюблённых. — Вы так бледны, Микото-сан, — сказал он, и его рука на её спине скользнула чуть ниже. — Не волнуйтесь. Я буду нежен. — Я не волнуюсь, — ответила она, и её голос дрогнул. — Я просто… не ожидала, что боги будут так своевременны. — Боги всегда своевременны, — вставил старейшина, и его жёлтые глаза блеснули. — Особенно когда речь идёт о продолжении рода. Мито, сидевшая напротив, опустила взгляд в чашку. Хаширама кашлянул в кулак. Тобирама убрал руку и откинулся на подушку. — Выпейте чаю, Микото-сан, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Вам понадобятся силы. Она взяла чашку. Её руки дрожали. — Благодарю, Тобирама-сама, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Вы так заботливы. — Я всегда заботлив, — ответил он, и его ухмылка стала шире. — Особенно когда дело касается моей жены. Старейшина поднял чашку. — Пусть боги благословят ваш союз, молодожёны. Сегодня ночью они будут слушать. Он выпил. Хаширама и Тобирама последовали его примеру. Микото пригубила чай и поставила чашку. — Я уверена, Тобирама-сама, что вы не подведёте, — сказала она, и её голос был ровным, но под столом она сжала кулаки. — Не подведу, — ответил он, и его рука на мгновение коснулась её колена. — Обещаю. Монахи переглянулись. Мито сделала вид, что не заметила. Старейшина кивнул и перевёл взгляд на Хашираму. — А вы, господин Хаширама, надеюсь, тоже почтите традицию? — Мы уже почтили, — ответил Хаширама, и его лицо было спокойным. — В первую же ночь. Мито покраснела. Старейшина удовлетворённо кивнул и поднялся. — Тогда я вас оставлю. Готовьтесь к вечеру. Он вышел, и монахи последовали за ним. В комнате стало тихо. Микото повернулась к Тобираме. — Ты знал, — сказала она. — Знал. — И не сказал. — Ты бы не поехала. — Конечно, не поехала бы! — Поэтому я и молчал. Она сжала кулаки. — Ты… — начала она. — Тсс, — он приложил палец к губам. — Стены тонкие. Хаширама поднялся. — Мы пойдём, — сказал он. — Удачи вам. — Не нужна нам удача, — ответил Тобирама. — У нас есть любовь. Мито фыркнула. Хаширама усмехнулся. — Тогда хотя бы везение, — сказал он и вышел. Микото осталась сидеть, глядя на свои руки. — Ты невыносим, — прошептала она. — Я знаю, — ответил Тобирама. — Но вечером ты скажешь мне спасибо. — Ни за что. — Поспорим? Она не ответила. --- После обеда Микото себя чувствовала лучше, и чтобы отогнать пугающие мысли о ночи и забыть нарастающее чувство побеждённости, она решила взять реванш. Увидев Тобираму, спокойно стоящего, она решила, что пора заканчивать с его покоем и подбежала к нему, прокричав: — Давай устроим соревнование. Кто быстрее добежит до главных ворот и обратно. — Зачем? — спросил Тобирама. — Чтобы проверить, кто из нас быстрее. Или ты боишься проиграть женщине? — Я не боюсь проиграть женщине. Я боюсь, что ты упадёшь и разобьёшь себе нос. — У меня отличная координация. — У тебя температура. — У меня нет температуры. Он шагнул к ней и коснулся её лба тыльной стороной ладони. Она не успела отстраниться. — Горячая, — сказал он. — Как печь. — Это от возбуждения перед гонкой. — Это от болезни. — Ты просто ищешь отмазку, потому что знаешь, что я быстрее. — Ты не быстрее. Ты медленнее. У тебя ноги короткие. — Мои ноги нормальные! — возмутилась она. — Короткие, — повторил он. — Но быстрые. Ладно, давай устроим твою гонку. Они вышли во двор. Монахи, служанки, Хаширама и Мито — все высыпали посмотреть. Кто-то из слуг, которые приехали из поместья Сенджу, уже начал делать ставки. — На старт, — сказал Микото. — Внимание… — Не жульничай, — предупредил Тобирама. — Я не жульничаю. Я просто быстрее реагирую. — Ты жульничаешь. — Докажи. — Марш! — крикнул Хаширама, и они сорвались с места. Микото бежала, развевая полы кимоно. Ветер свистел в ушах, и она чувствовала, как её лёгкие горят от холода. Тобирама был рядом — она слышала его дыхание, равномерное, спокойное. Он не обгонял, не отставал, просто бежал рядом, как будто дразнил. — Ты не можешь быстрее? — крикнула она. — Могу, — ответил он. — Но не хочу. — Потому что боишься проиграть? — Потому что мне нравится смотреть, как ты бежишь. Она сбилась с шага, чуть не упала, но удержалась. — Ты… — начала она. — Не отвлекайся, — перебил он и прибавил скорость. Она рванула за ним. Ворота были уже близко — каменная арка, увитая плющом. Тобирама коснулся камня первым, развернулся и побежал обратно. Она развернулась следом, но ноги не слушались — в груди свистело, горло болело, и она чувствовала, что проигрывает. Он финишировал первым, остановился и смотрел на неё. Она подбежала, согнулась, упёршись руками в колени, и тяжело дышала. — Ты… жульничал, — выдохла она. — Я бежал честно, — ответил он. — Ты дразнил меня. — Я тебя подбадривал. — Это одно и то же. — Нет. Подбадривать — это говорить «ты можешь». Дразнить — это говорить «ты не можешь». Я сказал, что мне нравится смотреть, как ты бежишь. Это комплимент. — Это странный комплимент. — Я странный человек. Она подняла голову. Её лицо было красным, на лбу выступил пот, и она зло смотрела на него. Но в её глазах не было настоящей злости — только азарт и что-то ещё, что она не хотела признавать. — Ты проиграла, — сказал он. — Значит, ты мне должна. — Что? — она нахмурилась. — Вечером скажу. — Ты не можешь просто так загадывать желания. — Могу. Я победитель. — Это нечестно. — В бою нечестно не выигрывают. Твои слова. Она хотела возразить, но вдруг рассмеялась. Громко, открыто. Её смех разнёсся по двору, и Тобирама, глядя на неё, не удержался — тоже усмехнулся, а потом и рассмеялся. Коротко, с хрипотцой, но искренне. — Ты смеёшься! — прокричала Микото, тыкая указательным пальцем в сторону Тобирамы. — Ты тоже. — Я смеюсь, потому что ты идиот. — А я смеюсь, потому что ты проиграла. Хаширама, стоявший в толпе, обернулся к Мито. — Они смеются, — сказал он. — Вместе, — добавила Мито. — Это прогресс. — Огромный. Тобирама протянул Микото флягу с водой. Она взяла, сделала глоток, закашлялась. — Ты всё-таки больна, — сказал он. — Я не больна. — Ты кашляешь. — Это от смеха. — От смеха не кашляют. От смеха радуются. — А ты радуешься? — Я радуюсь, что ты проиграла. Она фыркнула и отвернулась. --- Вечер наступил слишком быстро. Старейшина собрал их в главном зале. Он стоял у алтаря, в чёрном кимоно с золотыми драконами, и его жёлтые глаза блестели в свете свечей. Он повторил то, что уже говорил сегодня в чайной. — Сегодня последняя ночь вашего пребывания в нашей обители, — сказал он. — И сегодня — ночь благословенного зачатия. После того, как старейшина с двух пар взял обещание «почтить» традицию, он отпустил всех в свои комнаты, с самодовольной улыбкой на улице, от которой у Микото пробежали мурашки по спине, он явно планировал этот вечер ещё с того момента, как предложил приехать для «переговоров», Микото это чувствовала. Комната теперь казалась ещё меньше, чем обычно, хотя всё стояло на своих местах — циновка, алтарь с уже увядшими цветами, и один-единственный, который стал ещё меньше и уже футон, расстеленный посередине. Масляная лампа горела тускло, отбрасывая тени на бумажные стены. — Его заменили? — прошипела Микото, когда служанки ушли. — Он был больше! — Мне казалось, ты уже научилась делить постель? — Тобирама уже снимал верхнее кимоно, не стесняясь. — Я не умею делить постель с тобой, — отрезала она. — Не ври. Он лёг первым, на спину, заложив руки за голову. Белые волосы разметались по подушке, и в тусклом свете он выглядел почти красивым. Микото заставила себя отвернуться. — Ложись, — сказал он. — Свет гасить не будем. Они могут проверить. — Проверить? — Есть такие обычаи. Служанка может заглянуть — убедиться, что мы не спим порознь. — Это варварство, — она сжала кулаки. — Это традиция, — он повернул голову и посмотрел на неё. — Иди сюда. Она легла, стараясь держаться на самом краю футона. Но он был слишком узким. Её спина коснулась его бока, и она отодвинулась — упёрлась в стену. — Ближе, — сказал он. — Иначе упадёшь. — Не упаду. Он вздохнул, протянул руку и притянул её к себе. Она вскрикнула от неожиданности — теперь её спина прижималась к его груди, а его рука лежала на её талии. — Ты… — начала она. — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Слушай. Сквозь бумажную стену доносились приглушённые голоса. Старейшина и его люди сидели в соседней комнате — слушали. А потом из комнаты Хаширамы и Мито послышались другие звуки. Тихий, сдавленный стон Мито. Глухой, низкий смех Хаширамы. Шорох одежды, тяжёлое дыхание, ритмичный скрип циновки. Микото замерла. Она поняла, что происходит. Хаширама и Мито не притворялись. Они действительно занимались любовью — негромко, но достаточно отчётливо, чтобы слышать сквозь тонкие стены. — Они… — прошептала Микото. — Они выполняют традицию, — Тобирама говорил ровно, но его голос стал глубже. — В отличие от нас. — Мы не будем… — Придётся, — он чуть приподнялся и навис над ней, опираясь на локоть. — Или ты хочешь обидеть старейшину? Сорвать переговоры? Она замерла. Политика. Долг. Всё это. — Я не могу, — выдохнула она, чувствуя, как её щёки заливает жар. — Я не… не готова. — Я знаю, — он не двинулся с места. — Поэтому мы не будем делать это по-настоящему. Она подняла на него глаза. — А как? — Имитация, — он убрал руку с её талии и сел, скрестив ноги. — Мы будем двигаться, стонать, создавать шум. Но я не войду в тебя. — А если они заметят? — она села тоже, чувствуя, как её тело дрожит. — Старейшина говорил про «благословенное зачатие». Если они поймут, что мы притворяемся… — Не поймут, — он покачал головой. — Я сенсор. Я чувствую их чакру. Они не заходят в комнаты, только слушают. Им нужны звуки. Не доказательства. — Звуки, — повторила она, чувствуя, как горят уши. — Стоны. Дыхание. Шорох одежды, — он говорил спокойно, как будто обсуждал карту местности. — И скрип футона. — Ты уже всё продумал, — она не спрашивала, она утверждала. — Я всегда всё продумываю, — он посмотрел на неё. — Вопрос в том, сможешь ли ты довериться мне. Она хотела ответить, что не доверяет, но слова застряли в горле. Потому что в этой ситуации, в этом чужом храме, под взглядами невидимых слушателей, он был единственным, кто не давил, не принуждал, а предлагал выход. — А если я не смогу? — прошептала она. — Стоны… я не умею притворяться. — Не придётся, — он протянул руку и коснулся её щеки. — Я сделаю так, что ты не сможешь молчать. Она замерла. Его пальцы были прохладными, но от этого прикосновения по её коже побежали мурашки. Тобирама сказал это и сам удивился. Голос прозвучал уверенно, но внутри всё сжалось. Что я делаю? — мелькнула мысль. — Это ради переговоров. Только ради звуков. Он заставил себя дышать ровно. Его пальцы, лежавшие на футоне, дрожали. Он сжал их в кулак, потом разжал. Контроль, — напомнил он себе. — Я контролирую ситуацию. — Как? — выдохнула она. Он не ответил. Вместо этого он откинулся на подушку и уставился в потолок. — Ложись, — сказал он. — Давай сначала просто… привыкнем. — К чему? — К тому, что мы будем делать вид, — он повернул голову и посмотрел на неё. — Ты слишком напряжена. Если мы начнём сейчас, ты будешь скованной, и они это услышат. Она легла, оставив между ними несколько сантиметров. Её сердце колотилось. Из-за стены снова донёсся стон Мито — на этот раз более ритмичный, почти механический. — Они не стесняются, — заметила Микото, чтобы хоть что-то сказать. — Они любят друг друга, — ответил Тобирама. — Им нечего стесняться. — А нам есть чего? — Тебе — да. Она повернулась к ним. — Почему ты так уверен? — Потому что ты краснеешь каждый раз, когда я смотрю на тебя, — он не отводил взгляда. — Даже сейчас. Уши уже розовые. Щёки горят. Шея красная. Ты вся как маков цвет. — Это от жары, — она отвернулась, он усмехнулся. — А ты всегда такой спокойный? — Всегда, — он пожал плечами. — Это моя работа. — Быть спокойным? — Контролировать ситуацию. Она помолчала. Из соседней комнаты донёсся новый звук — влажный шлепок, потом ещё один. — Они… делают это, — прошептала она. — Делают, — согласился он. — Скоро мы тоже должны начать. — Я не знаю как, — призналась она. — Я не умею… имитировать. — А ты не имитируй, — он повернулся на бок, лицом к ней. — Просто расслабься. Позволь мне вести. — Это сложно. — Знаю, — он протянул руку и убрал прядь волос с её лица. — Но выбора нет. Его пальцы задержались на её щеке, и она не отстранилась. — Ты боишься? — спросил он. — Нет, — солгала она. — Врёшь, — он убрал руку. — Но это нормально. Я тоже боюсь. — Ты? — она не поверила. — Я боюсь, что ты не сможешь, — он сказал это так просто, что она растерялась. — И тогда нам придётся объяснять старейшине, почему мы не почтили традицию. — А это плохо? — Очень, — он снова лёг на спину. — Поэтому давай сделаем так, чтобы всё получилось. Она смотрела на его профиль, на спокойное лицо, и вдруг поняла, что он тоже напряжён. Его челюсть была сжата, а пальцы, лежавшие на футоне, слегка подрагивали. — Тобирама, — позвала она. — Что? — Спасибо, что ты… не давишь. Он не ответил. Но его рука накрыла её ладонь. — Начинаем, — сказал он. — Через минуту. Он лег на неё — не тяжело, почти невесомо, но она почувствовала каждый дюйм его тела. Его бёдра раздвинули её бёдра, его грудь прижалась к её груди, и она чувствовала его сердце — ровное, сильное, спокойное. — Дыши, — прошептал он. — Глубоко. Она сделала вдох, и он начал двигаться — медленно, ритмично, как будто занимался с ней любовью. Но его член оставался снаружи, только скользил по её бедру через ткань. Её тело напряглось, она задержала дыхание. — Стой, — она положила руки ему на плечи. — Что ты делаешь? — Имитирую, — он не остановился. — Если я просто лягу, они услышат тишину. Нужно движение. — Но… — Тсс, — он наклонился, и его губы коснулись её уха. — Твои стоны должны быть правдивыми. Поэтому я заставлю тебя стонать. Его дыхание обожгло её шею, и она вздрогнула — всем телом, от плеч до колен. Она почувствовала, как её соски затвердели, коснувшись его груди, и это было так стыдно, что она зажмурилась. — Открой глаза, — сказал он. Она открыла. Его лицо было в сантиметре от её. Он начал целовать её шею — медленно, влажно, проводя языком от ключицы до мочки уха. Каждое прикосновение языка вызывало волну мурашек, которые расходились по всему телу. Её пальцы вцепились в его плечи, не отталкивая, а скорее удерживаясь. — Не надо, — прошептала она, но её голос дрожал. — Надо, — он не остановился. — Или ты хочешь, чтобы они услышали фальшь? Из соседней комнаты донёсся новый стон Мито — громкий, откровенный. Хаширама что-то прошептал, и Микото почувствовала, как её тело напрягается ещё сильнее. Она закусила губу, пытаясь сдержать звук, но когда его язык коснулся чувствительной точки за ухом, из её горла вырвался тихий, сдавленный стон. — Вот так, — сказал Тобирама, и его рука скользнула под её кимоно. Его пальцы коснулись её голого живота — горячие, сухие, и она вздрогнула. Он гладил кожу медленно, невесомо, поднимаясь выше. Каждое его прикосновение оставляло за собой дорожку огня. Она чувствовала, как низ живота сжимается, как между ног становится влажно, и это было унизительно и сладко одновременно. — Ты дрожишь, — заметил он, и его пальцы остановились у нижней грани её груди. — Это от холода, — выдохнула она. Он провёл пальцем по её соску через ткань, и она выгнулась, вцепившись в него ногтями. — Твоё тело говорит другое. Соски твёрдые. Кожа горит. Ты вся как в огне. — Ты… — начала она. — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Имитация требует правды. Он наклонился и поцеловал её. Не в губы — в уголок рта, в подбородок, снова в шею. Его язык скользил по её коже, оставляя влажные дорожки, и она чувствовала, как её тело отзывается на каждое движение — мурашками, дрожью, непроизвольным движением бёдер навстречу. — Ты пахнешь, — прошептал он. — Как сакура. Она закрыла глаза, пытаясь отключить разум. Его рука спустилась ниже, на бедро, потом скользнула между ног. Её дыхание сбилось, когда он накрыл её рукой — всю, целиком, через тонкую ткань нижнего белья. — Ты уже мокрая, — сказал он, и в его голосе появилась хрипотца. — Это хорошо. Она хотела ответить, но его пальцы нашли то место, которое пульсировало, и слова застряли в горле. Он начал двигать рукой — медленно, ритмично. Ткань скользила по её клитору, и она чувствовала каждое движение, каждое прикосновение. Её дыхание сбилось, стоны вырывались сами — тихие, сдавленные, непохожие на неё. Это просто имитация, — повторял он про себя, пока его пальцы скользили по её ткани. — Они должны слышать ритм. Ничего личного. Но когда она выгнулась навстречу, когда из её горла вырвался первый настоящий стон, он почувствовал, как его дыхание сбилось. Пальцы двигались уже не по плану. Они искали то место, которое заставит её стонать громче. Это ради правдоподобия, — солгал он себе. — Чем громче, тем убедительнее. — Вот так, — сказал он, и его голос сел. Из соседней комнаты снова донёсся стон Мито — и Микото поняла, что её собственные стоны сливаются с ними, становятся частью этой ночи. Её тело начало двигаться в такт его руке — бёдра поднимались, опускались, и она не могла это контролировать. — Быстрее, — выдохла она. Он ускорился. Его пальцы давили сильнее, кружили, и она чувствовала, как внутри всё сжимается, нарастает. Она вцепилась в его плечи, её ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы. — Тобирама… — прошептала она. — Что? — он чуть замедлил движение, и его губы коснулись её уха. — Мадара же уже так делал, чего ты так реагируешь? Или он был не так хорош? Она замерла на секунду, потом её тело выгнулось ещё сильнее — от злости, от стыда, от того, что он попал в точку. Она хотела ударить его, но вместо этого простонала громче. — Заткнись, — выдохла она. Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно, и снова ускорился. — Не хочешь говорить о нём? Хорошо. Тогда просто кончай. Её тело подчинилось. Она кончила с тихим, протяжным стоном, выгибаясь дугой, вцепившись в него. Тело сотрясалось в долгих спазмах, и она чувствовала, как его пальцы продолжают двигаться, продлевая наслаждение. Её бёдра дрожали, и она не могла их остановить. Он убрал руку, когда её дыхание начало выравниваться. Вытер пальцы о край футона, но не лёг рядом. Вместо этого он сел на колени между её ног. — Что ты делаешь? — прошептала она, чувствуя, как страх и желание смешиваются в комок. Её голос был хриплым, чужим. — Имитацию, — он раздвинул её бёдра шире, и она не сопротивлялась. Её ноги разъехались сами, без её воли. — Пальцев недостаточно. Они могут заподозрить. — Но… — Доверься мне, — он наклонился и поцеловал её внутреннюю сторону бедра. Его губы были горячими, влажными, и она вздрогнула всем телом. Волна мурашек прошла от бедра до позвоночника. — Ты… не надо… — Надо, — он поднял голову, и в свете лампы его глаза блестели. — Или ты хочешь, чтобы старейшина подумал, что мы фальшивим? Из соседней комнаты снова донёсся стон Мито — на этот раз низкий, протяжный. Хаширама что-то прошептал, и Микото почувствовала, как её тело отзывается на эти звуки. Она была мокрой, пульсирующей, готовой. — Расслабься, — сказал Тобирама и опустил голову. Его язык коснулся её клитора — через ткань нижнего белья. Она вскрикнула, вцепившись в футон. Её пальцы скрючились, впиваясь в ткань. — Тише, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Не так громко. Сдерживайся. Она закусила губу, чувствуя, как его язык двигается — медленно, уверенно. Он водил по влажной ткани, рисуя круги, надавливая, дразня. Её бёдра начали дрожать, и она не могла это остановить. — Ты пахнешь… — сказал он, и в его голосе была уже знакомая хрипотца. — Сладко. Она не могла ответить. Только стонала — тихо, сдавленно, в такт его движениям. Её живот поднимался и опускался, грудь тяжело дышала, соски были твёрдыми, как камешки. Он убрал ткань в сторону — одним пальцем, не спрашивая. Его язык коснулся её плоти напрямую, и она выгнулась, забыв о тишине. Её голова откинулась назад, рот открылся, и из горла вырвался стон — не притворный, не сдержанный, а настоящий, низкий, вибрирующий. Он не планировал этого. Его пальцы сами сдвинули ткань, когда он наклонялся. Это чтобы лучше слышать, — подумал он. — Ткань приглушает звук. Но когда его язык коснулся её плоти — горячей, влажной, живой, — он забыл, зачем это делает. Её вкус обжёг его. Сладкий, терпкий, её. Остановись, — приказал он себе. — Достаточно было пальцев. Но он не остановился. — Громче, — приказал он, не отрываясь. — Теперь можно. Он чувствовал, как её тело сжимается, как её пальцы вцепляются в его волосы. И в этот момент он понял: он не хотел останавливаться. Не мог. Он хотел слышать её снова. Чувствовать, как она дрожит под ним. Что со мной? — пронеслось в голове. Но он продолжал двигать языком, находя каждую точку, которая заставляла её тело содрогаться. Она застонала — громко, откровенно, как Мито за стеной. Её пальцы вцепились в его волосы, не отталкивая, а притягивая ближе. Она чувствовала, как его язык скользит по её клитору, как он входит в неё, как он сосёт, лижет, покусывает. Он работал языком — глубоко, медленно, находя каждую точку, которая заставляла её тело отзываться. Каждое его движение вызывало новую волну мурашек, новую дрожь в бёдрах. Её глаза затуманились, она перестала видеть чётко — только свет лампы, размытый, и его белые волосы между её ног. — Мадара… — прошептал он, отрываясь на секунду, — он делал тебе так? Она не могла ответить. Только застонала громче. — Не делал, — усмехнулся он и снова приник к ней. Он снова работал языком, но через несколько секунд оторвался, чтобы произнести, глядя на её искажённое страстью лицо: — А женщина? Ты же говорила, что у тебя был опыт с женщиной. Они обычно делают это лучше мужчин. У них языки нежнее, губы мягче. Твоя подруга, с которой ты пила сакэ… она делала тебе так? Она не могла ответить. Только стонала, вцепившись в его волосы, и её бёдра дрожали так сильно, что она боялась, что они сведутся судорогой. — Не делала, — заключил он. И тут Микото потеряла голову окончательно. Её тело, которое ещё секунду назад пыталось сохранить хоть какое-то подобие контроля, вдруг сдалось. Она перестала сжимать бёдра, перестала кусать губы, перестала думать. Её голова откинулась назад, глаза затуманились, зрачки расширились. Из горла вырвался стон — низкий, гортанный, почти звериный. — О… — выдохнула она, и это было не слово, а просто звук. Её лицо пылало. Щёки, шея, грудь — всё стало розовым, почти красным. Пот выступил на лбу, волосы прилипли к вискам. Её грудь тяжело вздымалась, соски были твёрдыми, и каждый раз, когда его язык касался её, она вздрагивала всем телом. Тобирама поднял голову и посмотрел на неё. — Ты… — начал он и замолк. Она была прекрасна в своей беззащитности. Глаза полузакрыты, зрачки расширены, губы приоткрыты, влажные. Она не притворялась. Она действительно теряла себя. — У тебя не было этого, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только констатация. — Ни с мужчиной, ни с женщиной. Ты не знала, как это — когда язык касается тебя там. Она не ответила. Не могла. Только смотрела на него затуманенным взглядом, и её бёдра всё ещё дрожали. — Врёшь ты всё, — он снова наклонился, но не коснулся её. — Твои фантазии — это просто картинки. А сейчас — реальность. И ты таешь. — Не… таю, — прошептала она, но её голос дрожал, и она сама не верила себе. — Таешь, — он провёл языком по её клитору, и она выгнулась дугой. Её тело уже не слушалось — оно двигалось само, бёдра поднимались навстречу, пальцы вцепились в его волосы, не отпуская. — И это хорошо. Потому что так ты звучишь правдиво. Он снова приник к ней, и она кончила, выгибаясь, сжимая его голову бёдрами. Её тело сотрясалось в долгих спазмах, и она чувствовала, как его язык продолжает двигаться, продлевая наслаждение. Её ноги дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот откажут. Всхлипы вырывались из горла — тихие, беззвучные, потому что голос уже не слушался. Он почувствовал, как её тело сжалось, как её пальцы вцепились в его волосы. И в этот момент он понял: он не хотел останавливаться. Не мог. Он хотел чувствовать, как она дрожит под ним. Он продолжал двигать языком, пока её бёдра не перестали дрожать. Потом поднял голову. Её глаза были закрыты, лицо раскраснелось, грудь тяжело вздымалась. Имитация, — сказал он себе. — Это была имитация. Но он знал, что врёт. Он поднял голову, вытер губы тыльной стороной ладони. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тёмный огонь. — Теперь они точно поверят, — сказал он и лёг рядом. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит. Между ног пульсировало, и она ненавидела себя за то, что хотела ещё. — Ты… ты не должен был… — Должен, — он отвернулся к стене. — Это была имитация. — Имитация? — она не поверила. — Имитация, — повторил он. — Спи. Она хотела возразить, но передумала. Повернулась на бок, прижалась спиной к его спине. — Тобирама, — прошептала она. — Что? — Спасибо. Он не ответил. Но его рука, лежавшая на футоне, сдвинулась — и накрыла её ладонь, которая лежала на её бедре. Он лежал, глядя в стену, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. На языке всё ещё был её вкус. Пальцы помнили её кожу. Я сделал это ради переговоров, — повторил он в который раз. — Только ради звуков. Но в глубине души он знал правду. Он хотел этого. Он хотел её. И эта мысль пугала его больше, чем любая битва. Он лежал неподвижно, но чувствовал, как её ноги всё ещё дрожат. Тонкая дрожь пробегала по бёдрам, икала, не унималась. Тобирама отметил это про себя. — Твои ноги дрожат, — заметил он через минуту. Она не ответила. — Это нормально, — добавил он. — После… такого. Она сжала его ладонь. Из соседней комнаты больше не доносилось ни звука. Только тишина и запах можжевельника, который кружил голову. Она закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без боли. А он долго смотрел в потолок, чувствуя тепло её ладони и всё ещё ощущая на языке её вкус — сладкий, как сакура, и терпкий, как её гордость. --- Микото проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок. Серый, тусклый свет просачивался сквозь бумажные стены. Пахло сухим деревом, воском и им — можжевельником, грозой, чем-то тёплым и живым. Она лежала на боку, прижавшись спиной к его груди. Его рука — тяжёлая, горячая — лежала на её талии. Пальцы расслаблены, дыхание ровное. Он спал. Она поняла это по тому, что его чакра была спокойной, ровной, как гладь озера. Она замерла, боясь пошевелиться. Воспоминания вчерашней ночи хлынули разом — его пальцы, его язык, её стоны, дрожащие ноги, потеря контроля. Щёки залило жаром. «Он сделал это, чтобы спасти переговоры, — сказала она себе. — Это была имитация. Только имитация». Но тело помнило. Между ног всё ещё пульсировало, и при каждом воспоминании по коже бежали мурашки. Она осторожно попыталась отодвинуться. Его рука сжалась на её талии — не больно, но ощутимо. — Не дёргайся, рано. — Спишь? — прошептала она. — Теперь нет. Он не убрал руку. Она не отодвинулась. Так они лежали ещё несколько минут — молча, в полумраке, слушая, как за стеной просыпаются слуги. — Нам нужно встать, — сказала она наконец. — Знаю. Он убрал руку, сел, потянулся. Белые волосы растрепаны, на щеке след от подушки. В тусклом свете он выглядел почти человеческим — не ледяным стратегом, а просто мужчиной, который плохо спал. Она села тоже, натянула одеяло до подбородка. Вчерашнее кимоно лежало в углу — мятое, сбившееся. Она не помнила, когда его сняла. — Отвернись, — сказала она. — Зачем? — он поднял бровь. — Я уже всё видел. — Отвернись, — повторила она, и в голосе зазвенела сталь. Он отвернулся. Она быстро натянула кимоно, дрожащими пальцами завязала пояс. Волосы растрепаны, щёки горят. Она чувствовала себя голой, хотя была одета. — Готова, — сказала она. Он повернулся, поднялся, оделся молча. Они не смотрели друг на друга. --- Старейшина ждал их в главном зале. Сидел на циновке, сложив руки на коленях, и улыбался — широко, удовлетворённо. — Доброе утро, молодожёны, — сказал он, и его голос скрипел, как старая телега. — Надеюсь, ночь была благословенной? Микото опустила глаза. Тобирама поклонился. — Мы благодарны богам за дарованную близость, — сказал он ровно. Старейшина кивнул, посмотрел на Микото. — Ты покраснела, госпожа. Это хороший знак. Значит, ночь не прошла даром. Она сжала кулаки под рукавами кимоно. — Я… благодарна за традицию, — выдавила она. — Боги благосклонны к тем, кто чтит обычаи, — старейшина поднял чашу с сакэ. — Пусть ваш союз будет плодотворным. Пусть дети, зачатые в эту ночь, родятся здоровыми и сильными. Он выпил. Тобирама выпил следом. Микото сделала глоток — сакэ обожгло горло. Старейшина поставил чашу и вдруг хитро прищурился. — Я, знаете ли, много лет провёл в этом храме. Думал, меня уже ничем не удивить, — он покачал головой, и в его голосе зазвучала лёгкая насмешка. — Но вы, господин Тобирама, превзошли мои ожидания. Стены здесь тонкие, знаете ли. Микото замерла. Тобирама не изменился в лице. — Мы старались, — сказал он. — О, я слышал, — старейшина усмехнулся. — И соседи ваши тоже. Кажется, господин Хаширама и его супруга не меньше вашего… э… усердствовали. Микото захотелось провалиться сквозь землю. Тобирама оставался невозмутимым. — Мы рады, что угодили традиции, — сказал он. — Угодили, угодили, — старейшина махнул рукой. — Ладно, ступайте. Дорога дальняя. Они поклонились и вышли. В коридоре Микото выдохнула. — Он слышал, — прошептала она. — Он всё слышал. — Это была имитация, — напомнил Тобирама. — Для него. — А для меня? — она посмотрела на него. Он не ответил. Лошади были готовы, но Хаширама задержал всех на завтрак. — Мы должны обсудить итоги визита, — сказал он, когда они сели за низкий стол в отдельной комнате. Мито наливала чай, спокойная, как всегда. — Итоги простые, — сказал Тобирама, принимая чашку. — Он доволен. Поддержка обеспечена. — Это понятно, — Хаширама откинулся на подушки и с улыбкой посмотрел на брата. — Но я хотел поговорить не о политике. — А о чём? — спросила Микото, чувствуя подвох. — О том, как вы вчера… старались, — Хаширама подмигнул. — Старейшина, кажется, под впечатлением. Мито кашлянула, прикрывая рот рукавом, но не удержалась от улыбки. — Хаширама, — предупреждающе сказала она. — Что? — он развёл руками. — Я просто рад, что они нашли общий язык. — Мы не… — начала Микото. — Имитировали, — закончил за неё Тобирама. — Это была имитация. — Конечно, — Хаширама кивнул, но в его глазах плясали чёртики. — А стены, видимо, имитировали вместе с вами. — Хаширама, — Мито шлёпнула его по руке. — Не смущай их. — А они и так смущены, — заметил Хаширама. — Посмотри на Микото. Она краснее, чем утром. Микото сжала кулаки. — Мы делали то, что должны были, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Для переговоров. — И вы справились отлично, — Хаширама не спорил. — Честно говоря, я даже не ожидал такой… убедительности. — Хватит, — подал голос Тобирама. — Ты говоришь как старый сплетник. — А я и есть старый сплетник, — усмехнулся Хаширама. — У меня брат, который наконец-то обратил внимание на свою жену. Это событие. Мито покачала головой. — Ты ужасен, — сказала она. — А ты меня любишь, — он чмокнул её в щёку, и она покраснела. Микото смотрела на них и вдруг почувствовала укол зависти. Они были такими… живыми. Настоящими. — А вы? — спросила она, чтобы перевести тему. — Вы тоже… почтили традицию? Мито покраснела ещё сильнее. — Мы… — начала она. — Да, — перебил Хаширама, и его голос стал серьёзным. — Мы любим друг друга. Нам не нужно притворяться. Повисла тишина. Микото смотрела в чашку. Тобирама поставил свою и поднялся. — Нам пора, — сказал он. — Дорога долгая. — Подожди, — Хаширама поднял руку. — Ещё минуту. Он посмотрел на брата, потом на Микото. — Я хочу сказать, — он помолчал, подбирая слова, — что вы оба — мои самые близкие люди. И я рад, что вы нашли… ну, хотя бы общий язык. — Мы не нашли, — буркнул Тобирама. — Нашли, — не согласился Хаширама. — Иначе ты бы не смотрел на неё так. Микото, которая как раз поднесла чашку с чаем к губам, вдруг поперхнулась. В голове мгновенно всплыла картина: его белые волосы между её ног, его язык, влажный и настойчивый, её собственный крик, заглушённый подушкой. Щёки залило жаром, и она опустила чашку, боясь, что руки начнут дрожать. Хаширама заметил. Конечно, заметил. — О, — протянул он, и в его голосе зазвенела лукавая насмешка. — А вот и доказательство. Ты покраснела, Микото. И не просто покраснела — ты вся горишь. — Это от чая, — выдавила она. — От чая не краснеют до корней волос, — он наклонил голову, разглядывая её. — И шея красная. И ключицы. Ты что, вспомнила что-то приятное? Микото захотелось провалиться сквозь землю. Тобирама молчал, но она краем глаза заметила, как его пальцы, лежавшие на чашке, чуть сжались. — Хаширама, — предупреждающе сказала Мито, но в её голосе тоже слышалась улыбка. — Что? — он не унимался. — Я просто рад, что мой брат наконец-то перестал быть ледяным болваном. И судя по реакции его жены, он использовал не только стандартные методы убеждения. — Хаширама! — теперь уже и Мито повысила голос, но он только отмахнулся. — Ладно, ладно, — он поднял руки. — Но стены действительно тонкие. И старейшина, кажется, был в восторге от того, как вы… э… работаете языком. Микото поперхнулась уже не чаем, а воздухом. — Что? — выдохла она. — Я имел в виду, как вы убедительно говорили, — Хаширама невинно захлопал глазами. — А ты о чём подумала? Мито закрыла лицо руками. Тобирама поставил чашку и поднялся. — Нам пора, — сказал он ледяным тоном. — Дорога долгая. — Согласен, — Хаширама усмехнулся. — Но запомни, брат: если она будет так краснеть при каждом упоминании о переговорах, никто не поверит, что это была просто имитация. Микото встала, чувствуя, что её ноги дрожат. Она не смотрела на Тобираму. Она не могла. Выходя из комнаты, она услышала, как Хаширама шепнул Мито: — Кажется, у них всё получилось. Даже лучше, чем мы планировали. Мито что-то ответила, но Микото уже не слышала — она почти бежала к выходу, чтобы скрыть своё пылающее лицо. --- Они вернулись в поместье Сенджу уже вечером. Хаширама, Мито, Тобирама и Микото сидели в малой гостиной, пили чай. Микото всё ещё чувствовала неловкость, но старалась держаться. Хаширама выглядел подозрительно довольным. — Ты что-то слишком весел, — заметил Тобирама, глядя на брата. — Просто рад, что всё удачно съездили, — Хаширама отпил чай. — Поддержка храма обеспечена, старейшина доволен, все счастливы. — Не все, — буркнула Микото. — О, ты смущаешься? — Хаширама подмигнул. — Не стоит. Это же была просто… имитация. Она покраснела. Хаширама рассмеялся. — Ладно, ладно. Мито, скажи им. Мито вздохнула, поставила чашку и посмотрела на Микото с мягкой, виноватой улыбкой. — Прости нас, — сказала она. — Это была моя идея. — Что? — не поняла Микото. — Благословенная ночь, — Мито развела руками. — Старейшина — старый друг Хаширамы. Мы попросили его подыграть. Микото замерла. Тобирама, который пил чай, медленно поставил чашку. — Ты хочешь сказать, — начал он, и в его голосе зазвенела сталь, — что никакой священной ночи не было? — Была, — Хаширама не выглядел виноватым. — Традиция реальна. Но обычно её соблюдают только местные. Мы же… попросили старейшину сделать на неё особый акцент. — Зачем? — выдохнула Микото. — Затем, чтобы вы наконец перестали делать вид, что друг друга не замечаете, — Хаширама посмотрел на брата. — Ты слишком долго был ледяным болваном, Тобирама. А Микото… — он перевёл взгляд на неё, — слишком долго притворялась опытной женщиной. Микото покраснела до корней волос. — Я не притворялась… — Притворялась, — мягко сказала Мито. — Мы видели. Ты краснеешь, когда Тобирама смотрит на тебя. Ты теряешься, когда он говорит комплименты. И ты не знаешь, куда деть руки, когда он рядом. — Это не… — Не надо, — Мито покачала головой. — Мы не осуждаем. Мы рады, что вы наконец… — Имитировали, — закончил Хаширама и усмехнулся. — Кстати, об имитации. Микото, ты была очень убедительна. Особенно когда… — он замолчал, нарочито задумавшись. — Ну, когда язык работал. Микото опустила глаза в блюдце с чаем. Тобирама напрягся. — Хаширама, — предупреждающе сказал он. — Что? Я просто делаю наблюдения, — Хаширама невинно захлопал глазами. — Твоя жена, Тобирама, ведёт себя как девственница, которая прочитала слишком много грязных книг. Она говорит дерзости, а сама не знает, как расстегнуть пояс на кимоно. — Хаширама! — Мито шлёпнула его по руке. — Я серьёзно, — он не унимался. — Ты посмотри на неё. Она сейчас покраснела так, что готова задымиться. А ведь мы говорим просто о языке. Обычном языке. Которым разговаривают. Микото закрыла лицо руками. Тобирама встал. — Мы уходим, — сказал он. — Подожди, — Хаширама поднялся тоже. — Я не хотел обидеть. Я хотел сказать, что вы оба — идиоты. Она притворяется опытной, ты притворяешься равнодушным. А на самом деле вы оба сгораете от желания, но боитесь признаться. — Это не твоё дело, — отрезал Тобирама. — Моё, — Хаширама положил руку ему на плечо. — Ты мой брат. А она — моя невестка. Я хочу, чтобы вы были счастливы. И если для этого нужно было устроить фальшивую священную ночь и слушать, как ты делаешь ей куни, — я это сделаю. Тишина стала оглушительной. Микото убрала руки от лица. Её глаза были влажными. — Ты… ты знаешь? — прошептала она. — Стены были тонкие, — Хаширама усмехнулся. — Но я не подглядывал. Честно. Микото не знала, смеяться ей или плакать. Тобирама схватил её за руку. — Идём, — сказал он. Она не сопротивлялась. Он вывел её из комнаты, и они пошли по коридору молча. — Тобирама, — окликнула она. — Что? — Твой брат — ужасный человек. — Знаю, — он не обернулся. — Но он прав. — В чём? Он остановился, повернулся к ней. Взял её лицо в ладони. — В том, что мы оба идиоты, — сказал он и поцеловал её. Не в лоб. Не в щёку. В губы. Мягко, почти невесомо. — Это не имитация, — прошептал он, отрываясь. — Знаю, — ответила она. Он взял её за руку, и они пошли дальше. В гостиной Хаширама и Мито остались одни. Хаширама улыбался, глядя в коридор. — Думаешь, у них получится? — спросила Мито. — Уже получилось, — ответил он. — Они просто ещё не поняли. Мито вздохнула и покачала головой. — Ты ужасный человек. — Знаю, — Хаширама чмокнул её в щёку. — Но ты меня любишь. — Люблю, — согласилась она.