8.

Вечер понедельника окутал замок густым, непроницаемым туманом, который просачивался сквозь щели в древних камнях и заставлял факелы в коридорах гореть тусклым, призрачным светом. Для Виолетт этот день тянулся целую вечность. Поддержка друзей была её спасательным кругом, но внутри всё равно зияла пустота, которую не могли заполнить ни шутки Сириуса, ни забота Лили. Ей нужно было увидеть того, кто знал её родителей не по официальным отчетам, а по именам. Того, кто помнил её еще в колыбели. Виолетт стояла перед дверью кабинета декана Гриффиндора. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Она знала, что Минерва Макгонагалл — женщина строгих правил, не терпящая сентиментальности, но для Виолетт она всегда была просто «тетей Минни», крестной, которая присылала самые теплые шерстяные носки на Рождество и знала секрет идеального шотландского печенья. Она тихо постучала. — Войдите, — донесся знакомый, чуть суховатый голос. Виолетт толкнула тяжелую дубовую дверь. Кабинет Макгонагалл был наполнен ароматом высушенных трав, старой кожи и легким шлейфом сандала. В камине весело потрескивал огонь, отбрасывая блики на клетчатые занавески и многочисленные стопки пергаментов на массивном столе. Минерва сидела в своем кресле с высокой спинкой, корректируя чье-то эссе по Трансфигурации. Увидев Виолетт, она поверх квадратных очков внимательно всмотрелась в лицо крестницы. Одного взгляда на покрасневшие глаза и бледную кожу девушки ей хватило, чтобы отложить перо. — Виолетт, дорогая… — голос Минервы мгновенно лишился своей учительской строгости. Он стал мягким, почти материнским. — Проходи. Садись к огню. Виолетт не села. Она подошла к столу и молча положила перед крестной то самое письмо с черной печатью. — Утром пришло, — голос Виолетт надломился. — Из французского Министерства. Минерва взяла пергамент. Её губы сжались в тонкую линию, когда она начала читать. Виолетт видела, как по мере чтения пальцы декана сжимают край бумаги так сильно, что та начинает хрустеть. Макгонагалл перечитала текст дважды, словно надеясь найти между строк какой-то другой смысл. — «Несчастный случай вследствие утечки зелий»? — Минерва произнесла это с такой долей яда в голосе, что Виолетт невольно вздрогнула. — Какая вопиющая, наглая ложь! Твой отец, Жан, был самым осторожным алхимиком, которого я когда-либо знала. Он мог сварить Жидкую Удачу в эпицентре шторма и не пролить ни капли. Она резко встала, обошла стол и подошла к Виолетт. В этот момент она не была профессором Макгонагалл. Она была женщиной, потерявшей близких друзей. — Они закрыли дело, — Виолетт подняла на неё полные слез глаза. — Тетя Минни, они просто игнорируют все, будто это была ошибка в бухгалтерской книге. Сказали, что обжалованию не подлежит. Минерва сделала то, чего почти никогда не позволяла себе в стенах школы. Она притянула Виолетт к себе и крепко обняла. От её мантии пахло чистотой, дождем и чем-то неуловимо домашним. Это было объятие, в котором можно было спрятаться от всего мира. — Поплачь, дитя моё, — прошептала Минерва, прижимая голову Виолетт к своему плечу. — Здесь ты в безопасности. Тебе не нужно больше притворяться сильной. И Виолетт снова зарыдала, но теперь это были другие слезы — слезы облегчения. Она чувствовала, как рука крестной мерно и успокаивающе гладит её по спине, как когда-то в детстве. — Они думают, что если они запечатали папку, то правда исчезла, — негромко говорила Макгонагалл, и её шотландский акцент стал чуть более заметным, что всегда случалось в моменты сильных эмоций. — Но они забывают, что у твоих родителей остались друзья. И здесь, в Хогвартсе, и в Ордене. Она отстранилась, но продолжала держать Виолетт за плечи, глядя ей прямо в глаза. — Послушай меня внимательно, Виолетт. Твои родители были героями. Они противостояли тьме, когда многие предпочитали закрывать глаза. И эта… эта жалкая попытка замять расследование — лишь доказательство того, что те, кто виновен, до сих пор боятся. Минерва взмахнула палочкой, и из воздуха материализовался поднос с чайником и двумя чашками, а также тарелка с имбирным печеньем. — Садись, — мягко скомандовала она, усаживая Виолетт в глубокое кресло у камина. — Нам нужно выпить чаю. И нам нужно поговорить о том, что мы будем делать дальше. Минерва налила чай, добавив в него капельку восстанавливающего бальзама. Она села напротив, и в свете камина её лицо казалось высеченным из камня, но глаза светились бесконечной нежностью. — Я напишу Альбусу, — сказала она, сделав глоток. — Он сейчас в Лондоне, но у него есть свои каналы во Франции. Он не позволит этому делу просто так исчезнуть в архивах. И я напишу твоей бабушке. Ей сейчас тяжелее всего, но она должна знать, что мы не сдадимся. Виолетт грела руки о теплую чашку. — Сириус и Джеймс… они тоже сказали, что помогут. Сириус так разозлился, когда прочитал письмо. На губах Макгонагалл промелькнула тень слабой улыбки. — Мистер Блэк и мистер Поттер… При всей их невыносимой склонности к нарушению правил, у них есть одно качество, которое делает их настоящими гриффиндорцами. Верность. Иногда она граничит с безрассудством, но в такие времена, как сейчас, это именно то, что нужно. Она накрыла руку Виолетт своей ладонью. — Ты не одна в этой битве, дорогая. У тебя есть друзья, которые готовы пойти за тобой в огонь. И у тебя есть я. Я обещала твоей матери, что буду присматривать за тобой. И клянусь Мерлином, я не подведу её память. Они просидели так долго. Виолетт рассказывала о том, как ей не хватает мамы, о том, как отец учил её различать травы по запаху в их саду под Лионом. Минерва слушала, редко вставляя слова, но её присутствие было мощнее любых заклинаний. Когда пришло время уходить, Макгонагалл сама накинула на плечи Виолетт её школьную мантию, заботливо поправив воротник. — Иди в спальню, Виолетт. Постарайся поспать. Завтра утром я поговорю с твоими учителями, чтобы они дали тебе пару дней отдыха от факультативов. Тебе нужно время, чтобы прийти в себя. — Спасибо, тетя Минни, — Виолетт порывисто обняла её еще раз. — И еще кое-что, — Минерва задержала её у двери. Её взгляд снова стал острым и проницательным. — Если мистер Блэк предложит тебе какую-нибудь… сомнительную авантюру по «добыче информации», постарайся хотя бы не попадаться Филчу. Но если попадешься… — она сделала паузу, и в её глазах блеснула хитрая искра. — Скажи ему, что ты была у меня. Виолетт слабо улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка за весь этот длинный, черный понедельник. — Спокойной ночи, профессор. — Спокойной ночи, Виолетт. Когда дверь за девушкой закрылась, Минерва Макгонагалл еще долго стояла у окна, глядя на темный лес. Её рука непроизвольно сжала палочку. В этот вечер декан Гриффиндора приняла решение: если правосудие во Франции ослепло, она сама станет глазами для своей крестницы. И горе тем, кто встанет на её пути.

***

Это была самая холодная ночь с начала ноября. Воздух в замке, казалось, застыл, превратившись в прозрачный хрусталь, который мог треснуть от любого неосторожного звука. Виолетт не могла дышать в Гриффиндорской башне. Ей казалось, что стены спальни, обычно такие уютные, сужаются, сдавливая грудную клетку, а мирное сопение спящих подруг превращается в оглушительный гул. Она накинула на плечи мантию, не заботясь о том, чтобы обуться во что-то теплее домашних тапочек, и вышла в коридор. Ноги сами несли её вверх. Мимо спящих портретов, мимо пустых рыцарских доспехов, которые в лунном свете выглядели как стражи иного мира. Астрономическая башня встретила её ледяным ветром. Здесь, на самой высокой точке Хогвартса, небо казалось ближе, чем земля. Огромный купол, усыпанный миллиардами безразличных звезд, давил своей бесконечностью. Виолетт подошла к парапету, вцепившись пальцами в холодный камень. Ветер хлестнул её по лицу, разметав каштановые волосы, но она только сильнее выпрямилась, подставляя лицо ночному холоду. Ей хотелось, чтобы этот холод выморозил из неё всю боль. Чтобы сердце превратилось в кусок льда, неспособный чувствовать ту тупую, ноющую тяжесть, которая поселилась в груди после утреннего письма. — Знаешь, — раздался за спиной тихий, чуть хриплый голос, — если ты решишь прыгнуть, я, конечно, успею наложить Левиосу, но Поттер меня убьет за то, что я испортил такой драматичный момент. Виолетт не обернулась. Она узнала бы этот голос из тысячи. Голос, в котором всегда сквозила ирония, скрывающая нечто гораздо более глубокое. — Я не собираюсь прыгать, Сириус, — ответила она. Голос её звучал бесцветно. — Я просто… хочу быть выше всего этого. Послышались мягкие шаги. Сириус подошел и встал рядом, опираясь локтями на парапет. На нем была только легкая рубашка и та самая неизменная кожаная куртка, расстегнутая настежь. Казалось, холод не имел над ним власти — или же внутри него горел пожар, который был сильнее любого мороза. — Выше всего этого — это где? — он кивнул на звезды. — Там холодно и нет кислорода. А еще там очень одиноко, Ви. — Сейчас мне кажется, что одиночество — это самое безопасное состояние, — прошептала она. Сириус молчал несколько минут. Он не пытался её утешить, не предлагал пойти в тепло. Он просто разделял с ней этот момент, глядя на далекие огни хижины Хагрида далеко внизу. — Письмо, — наконец сказал он. Это было не вопросом. — Расскажи мне. Не то, что было написано на бумаге. Расскажи, что оно сделало с тобой. Виолетт зажмурилась. Перед глазами снова всплыла черная печать. — Оно стерло их, Сириус. Моего отца, который мог по запаху определить состав любого яда. Мою мать, которая знала тысячи заклинаний для защиты дома… Министерство сказало, что они были небрежны. Что они сами виноваты в своей смерти. Это как будто… как будто их убили во второй раз. Только теперь убили их имена. Их достоинство. Она почувствовала, как первая горячая слеза скатилась по щеке, мгновенно остывая на ветру. — Я чувствую себя так, будто у меня вырвали корни. У меня больше нет дома, Сириус. У меня есть фамилия, которая теперь ассоциируется с «несчастным случаем», и пустой дом во Франции, в который я боюсь возвращаться. Сириус резко выпрямился. Его лицо, обычно расслабленное и насмешливое, сейчас казалось высеченным из мрамора. Лунный свет подчеркивал его острые скулы и глубокие тени под глазами. — Беженка, — повторил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Виолетт невольно посмотрела на него. — Красивое слово. Очень поэтичное для того ада, который ты пережила. Он вытащил из кармана пачку сигарет, зажег одну щелчком пальцев, даже не доставая палочку — маленькое проявление стихийной магии, которая всегда бурлила в нем. Затянулся, выпустив облако серого дыма в чистое небо. — Ты думаешь, ты одна такая? — он горько усмехнулся. — Посмотри на меня, Виолетт. Сириус Орион Блэк. Наследник самого «благородного и древнего» семейства, которое только рождала эта земля. Мой дом — это не просто здание на площади Гриммо. Это музей ненависти. Это место, где стены пропитаны идеей превосходства, а воздух такой тяжелый от темной магии, что в нем задыхаешься с самого рождения. Он повернулся к ней, и его глаза — обычно серые, как туман, — сейчас горели яростным, почти безумным огнем. — Моя мать… она не плачет, когда кто-то умирает. Она проверяет чистоту крови в генеалогическом древе. Для неё я был не сыном, а инвестицией. Проектом, который должен был продолжить их гнилую династию. А когда я отказался… когда я надел этот алый галстук и выбрал друзей, которых они считают грязью… я стал для них мертвецом. Он сделал еще одну затяжку, его рука заметно дрожала. — Они не убивали меня физически, Ви. Они сделали хуже. Они заставляли меня ненавидеть каждую каплю крови, текущую в моих жилах. Я смотрю в зеркало и вижу их черты. Я слышу свой голос и пугаюсь, потому что в нем звучат те же властные нотки, что и у моего отца. Я беженец из своего собственного тела, из своей истории. Я сбежал от них в шестнадцать лет, с одним чемоданом и разбитым сердцем, к Поттерам. Но знаешь, в чем ирония? Ты не можешь сбежать от того, что выжжено у тебя на фамильном гербе. Виолетт слушала его, затаив дыхание. Она видела Сириуса разным: веселым заводилой, дерзким нарушителем спокойствия, высокомерным красавцем. Но такого — обнаженного, содранного до самого нерва — она не видела никогда. — Мы оба потеряли свои миры, — тихо сказала она, делая шаг к нему. — Твой мир был полон золота и ненависти, мой — любви и магии. Но теперь они оба разрушены. — Да, — Сириус отбросил сигарету. Она прочертила в воздухе огненную дугу и погасла, не долетев до земли. — Мы два обломка кораблекрушения, Ви. Нас выбросило на этот остров под названием Хогвартс, и мы делаем вид, что мы в порядке. Что нам достаточно сливочного пива и шуток Поттера. Но по ночам… по ночам мы оба приходим сюда, чтобы проверить, на месте ли еще небо. Он подошел ближе. Теперь их разделяло всего несколько дюймов. Виолетт чувствовала жар, исходящий от него, запах табака, кожи и какого-то терпкого мужского парфюма. — Ты сегодня в Большом зале… когда ты получила это письмо, — его голос стал непривычно низким, вибрирующим где-то в её солнечном сплетении. — Я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я хотел сжечь всё это министерство дотла. Я хотел вырвать эту боль из тебя и забрать себе. Потому что я знаю, как она пахнет. Я знаю её вкус. И я не хочу, чтобы ты тонула в этом в одиночку. Виолетт подняла руку. Её пальцы, тонкие и все еще холодные, коснулись его щеки. Сириус вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Напротив, он накрыл её ладонь своей, прижимая её к своей коже. — Ты всегда такой колючий, Сириус, — прошептала она. — Весь в шипах, чтобы никто не подошел слишком близко. Чтобы никто не увидел, как сильно ты изранен внутри. — Колючки помогают выжить в семье Блэков, — он криво усмехнулся, но его глаза оставались серьезными. — Но с тобой… с тобой мне хочется их сбросить. Это пугает меня больше, чем Круциатус моей матери. Они стояли в тишине, нарушаемой только свистом ветра в зубцах башни. Мир внизу перестал существовать. Не было ни Министерства, ни войны, ни прошлого, ни будущего. Были только они двое — две потерянные души на вершине мира. Сириус медленно, словно давая ей возможность отступить, сократил последнее расстояние между ними. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Виолетт почувствовала, как его дыхание согревает её губы. — Виолетт… — выдохнул он её имя, как молитву или как признание. И когда он поцеловал её, это не было похоже на сказку. Это был взрыв. Это был вкус отчаяния, смешанный с безумной, ослепляющей надеждой. Поцелуй был терпким, глубоким, пахнущим морозом и огнем. В нем была вся его ярость на мир и вся её тоска по утраченному дому. Виолетт ответила с такой же силой, обхватив его шею руками, прижимаясь к его жесткой куртке. В этот момент она поняла: её домом больше не было поместье во Франции. Её домом не был даже Хогвартс. Её домом стал этот невозможный, сломленный и прекрасный человек, который держал её так крепко, будто боялся, что она рассыплется в прах. Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда легким стало не хватать воздуха. Сириус прижался своим лбом к её лбу, его дыхание было рваным. — Я не романтик, Ви, — прошептал он, закрыв глаза. — Я ходячая катастрофа. Я предупреждаю тебя сразу: я — ходячий хаос. Я буду злить тебя, я буду делать глупости, я буду… — Замолчи, Блэк, — Виолетт слегка улыбнулась сквозь невыплаканные слезы. — Ты слишком много говоришь. Просто… просто не уходи. — Никогда, — он снова нашел её губы, на этот раз нежнее, бережнее. — Я слишком долго искал кого-то, кто понимает мой язык тишины. Я тебя не отпущу. Звезды над их головами продолжали свой вечный танец, равнодушные к человеческим драмам. Но здесь, на Астрономической башне, два беженца наконец-то нашли свой берег. Они стояли, обнявшись, и холод больше не казался таким кусачим. Впереди была неопределенность, война и много боли, но этой ночью они создали свой собственный мир — мир, где черная печать больше не имела власти, потому что любовь оказалась сильнее забвения. Сириус расстегнул свою куртку и укрыл ею Виолетт, прижимая её к своей груди. Она слышала, как бьется его сердце — быстро, мощно, ритмично. И в каждом ударе ей слышалось обещание: «Мы выстоим. Мы справимся. Мы есть друг у друга». Рассвет был еще далеко, но тьма уже не казалась такой беспросветной. На самой вершине Хогвартса, среди холодных камней и звездной пыли, началась новая история — история о том, как две раненые птицы решили лететь вместе, наперекор всем ветрам.