часть пятая. Дракон, тоска.

«...Мне снились рыцари любви,

Их боль, их бледность, вопль и хрип:

La belle dame sans merci

Ты видел, ты погиб!

Из жадных, из разверстых губ

Живая боль кричала мне,

И я проснулся — я лежал

На льдистой крутизне...»

Рождественские украшения появились в Хогвартсе за неделю до праздника, как по расписанию. Профессор Флитвик, как всегда, перестарался: золотые гирлянды свисали с каждого возможного карниза, дюжины фей кружили под потолком, рассыпая искрящуюся пыльцу, а двенадцать ёлок выстроились вдоль стен Большого зала, каждая выше предыдущей. Самая большая, центральная, доставала почти до зачарованного неба, которое сегодня изображало мягкий снегопад. Гермиона сидела на скамье факультета Гриффиндор между Джинни и Невиллом. Напротив неё Рон с остервенением насаживал на вилку кусок индейки, обсуждая что‑то с Симусом, но она давно перестала вслушиваться в их разговор. Гул голосов сливался в единую волну, тёплую и неразборчивую, как шум моря. Её пальцы бессознательно гладили край скатерти, подаренной эльфами кухни, пока глаза блуждали по залу. Сначала по потолку, где снежинки падали слишком медленно, чтобы быть настоящими. Потом по лицам учеников за соседними столами. Потом — случайно, совершенно случайно, она заставила себя поверить в это — к столу Слизерина. Она нашла его сразу. Как всегда. Тео сидел на самом дальнем конце, почти у выхода, и его поза была расслабленной до неприличия: одна рука небрежно лежала на спинке стула, вторая вертела серебряную вилку между пальцев с ленивой грацией, которую невозможно было репетировать. Ему это давалось естественно — быть непринуждённым, быть в своём теле, не задумываясь о том, как он выглядит со стороны. Как будто он не знал, что она смотрит. Но он знал. Он встретил её взгляд ровно через три секунды после того, как она остановилась на нём. Не раньше и не позже. Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: он тоже искал её. Просто делал вид, что нет. Его ресницы дрогнули. Только на мгновение, только чуть‑чуть, но Гермиона заметила. Она всегда замечала такие вещи в нём — движение его губ, когда он хотел улыбнуться, но сдерживался, то, как его пальцы сжимались в кулак, когда кто‑то говорил что‑то о грязнокровках, то, как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. Сейчас он смотрел открыто. Между ними было два длинных стола, сорок человек, три профессора и одна огромная ёлка, сверкающая золотыми шарами и живыми феями. Но в этот момент Гермионе казалось, что зал исчез. Что нет ни Рона с его индейкой, ни Джинни с её подозрительным взглядом, ни Дамблдора во главе стола, ни даже самой ёлки с её праздничной мишурой. Остались только они двое. Тео медленно поднял бровь. Это был его фирменный жест — полувопрос, полувызов, который говорил: «Ну? Что будешь делать?» Он знал, что она не может подойти к нему здесь. Он знал, что она не может ничего сделать. И всё равно спрашивал. Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки. Это была её привычка — когда она хотела что‑то сказать, но не могла. Когда внутри всё кричало, а язык прилипал к нёбу. Сейчас она хотела сказать ему тысячу вещей. Что он слишком хорошо выглядит для человека, который почти не спит. Что она заметила, как он отдал свой пудинг первокурснику на прошлой неделе. Что она не может перестать думать о нём даже на минуту. Вместо этого она слегка наклонила голову. Жест, который мог означать всё что угодно. «Я вижу тебя». «Я здесь». «Я тоже». Она сама не знала точно. Но Тео понял. Уголок его губ дёрнулся вверх. Не улыбка — тень улыбки, то, что появлялось, когда он был по‑настоящему счастлив, а не просто вежлив. Он часто улыбался для других — легко, открыто, обезоруживающе. Но эта улыбка была не для других. Она была только для неё, спрятанная в полумраке Слизеринского стола, заметная лишь тому, кто знал, куда смотреть. Гермиона знала. Её сердце сделало странный трюк — пропустило удар, а потом ударило дважды, как будто пыталось догнать потерянное время. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, и опустила взгляд в тарелку, делая вид, что заинтересовалась картофельным пюре. — Ты в порядке? — спросила Джинни, пережёвывая хлеб. — Ты покраснела. — Здесь жарко, — соврала Гермиона, не поднимая головы. — От ёлок. Они нагревают воздух. Джинни посмотрела на ёлки, которые явно не обладали функцией обогрева, потом на подругу, потом проследила за её взглядом — но Гермиона уже успела отвернуться, и Джинни увидела только Блейза Забини, который в этот момент с кем‑то спорил. — Странная ты сегодня, — пожала плечами Джинни и вернулась к еде. Гермиона выдохнула. Медленно, бесшумно, так, чтобы никто не заметил, как дрожит её дыхание. Она снова подняла глаза. Осторожно, крадучись, как будто делала что‑то запрещённое. Тео уже не смотрел на неё. Он повернулся к Драко и что‑то говорил, слегка наклонив голову, его профиль чётко вырисовывался на фоне золотых гирлянд. Он казался спокойным, почти скучающим, как человек, который присутствует на мероприятии только потому, что обязан. Но его пальцы. Его пальцы, лежавшие на столе, выстукивали какой‑то ритм. Тихий, почти незаметный. Гермиона присмотрелась и поняла: он выстукивал буквы. Г. Е. Р. М. И. О. Н. А. Он писал её имя на деревянной столешнице. Снова и снова. Как молитву. Как заклинание. Как будто если он перестанет, то забудет, как оно пишется. Гермиона почувствовала, как что‑то острое кольнуло в груди, прямо под рёбрами. Не боль — нет, что‑то другое, более сложное. Смесь отчаяния и надежды, страха и желания. Она хотела встать. Прямо сейчас, при всех, подойти к нему, взять его за руку и увести куда‑нибудь, где не будет этих дурацких ёлок, этих фей, этих осуждающих или любопытствующих взглядов. Но она не встала. Она осталась на месте, приклеенная к скамье собственным страхом. Страхом перед войной. Перед тем, что будет, если они признаются. Перед тем, что он может умереть. Что она может умереть. Что их любовь, такая новая и хрупкая, не переживёт того, что грядёт. Гермиона опустила глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Когда она снова подняла взгляд, Тео уже выстукивал последнюю букву. «А». Его палец замер на мгновение, а потом он посмотрел на неё. Не так, как раньше — украдкой, быстрым взглядом. Нет, он посмотрел в упор, открыто, беззащитно, и в его глазах была такая тоска, что Гермионе захотелось плакать. Он был здесь. Сидел за праздничным столом, в окружении десятков людей, но выглядел так, будто находился в пустой комнате. Будто единственное, что имело значение, находилось на другом конце зала, за гриффиндорским столом, и он не мог до этого дотронуться. Она слегка качнула головой. Не «нет». Скорее «не сейчас». Или «я не могу». Или «прости меня». Тео понял. Его плечи чуть опустились — едва заметное движение, на миллиметр, которого хватило, чтобы она почувствовала себя чудовищем. Он отвернулся первым. Поднял свою вилку, сказал что‑то Блейзу, усмехнулся чему‑то, что тот ответил. Стал прежним Тео — тем, которого видели все. Легкомысленным, беззаботным, немного циничным. Но Гермиона видела. Она всегда видела. Когда ужин закончился и ученики начали расходиться по спальням, она почувствовала, как что‑то тяжёлое и тёплое упало ей на колени. Она опустила глаза и увидела маленького плюшевого дракона. Крошечного, размером с её ладонь, изумрудно‑зелёного, с золотыми крыльями и смешной мордочкой, которая почему‑то выглядела одновременно нахальной и уязвимой. Она подняла голову, но никого рядом не было. Только поток студентов, и среди них — знакомая фигура в чёрной мантии, которая уже почти скрылась за дверью. Гермиона подняла дракончика дрожащими пальцами. Игрушка была старой — она сразу поняла это по потёртым лапкам и чуть выцветшему брюшку. Кто‑то носил его в кармане долгое время, гладил, сжимал в минуты тревоги. Лапка была кое‑как пришита обратно — кривыми стежками, которые мог сделать только ребёнок или человек, совершенно не умеющий обращаться с иглой. Она перевернула дракончика. На брюшке, выцветшими чернилами, было написано одно слово: «Theodore». У неё перехватило дыхание. Это был его дракон. Его детская игрушка. Та, которую он прятал в карман мантии, когда боялся темноты. Та, которую он, наверное, никому никогда не показывал. Та, которую он чинил сам, потому что некому было пришить ему оторванную лапку. Он отдал ей часть своего детства. Часть себя, которую никому не отдавал. Гермиона зажала дракончика в кулаке и почувствовала, как её глаза наполняются слезами. Она не плакала при людях уже очень давно. Она вообще почти не плакала — только в подушку, только ночью, только когда никто не слышал. Но сейчас, глядя на этого смешного зелёного дракона с криво пришитой лапой, она поняла, что проиграла битву за собственные слёзы. — Гермиона, это что? — Джинни наклонилась к её рукам, но Гермиона быстро спрятала игрушку в карман мантии. — Ничего, — прошептала Гермиона, сглатывая. — Просто… ничего. Джинни не поверила, но не стала спрашивать. Хорошая подруга знает, когда нужно отступить. Вернувшись в спальню, Гермиона долго сидела на кровати, сжимая дракончика в руках. Она водила пальцем по кривым стежкам на лапке, по выцветшей надписи «Theodore», по потёртым крыльям, которые когда‑то, наверное, блестели. Она представила маленького мальчика с тёмными волосами, который сжимает этого дракона в кулаке, когда в доме слишком тихо или слишком громко. Который шепчет ему свои секреты, потому что больше некому. Который чинит его сам, потому что просить помощи не умеет и никогда не научится. Она представила этого мальчика, который вырос, но так и не перестал сжимать дракона в кармане, когда страшно. И она поняла, что он отдал его ей. Не потому, что больше не нуждался. А потому, что хотел, чтобы она была рядом, когда страшно. Гермиона легла на подушку, прижимая дракончика к груди. В первый раз за много месяцев она заснула без кошмаров. Ей снился маленький мальчик с тёмными волосами. Он сидел на подоконнике и смотрел на луну. А рядом с ним на столе лежала раскрытая книга — учебник по трансфигурации, на обложке которой было написано имя «Гермиона Грейнджер», хотя они ещё не были знакомы. Ей снилось, что он ждал её всю свою жизнь. И когда она проснулась утром, дракончик всё ещё был в её руке. Тёплый. Живой. Единственный подарок, который значил больше, чем любые слова.

***

Гермиона возвращалась в гостиную Гриффиндора после очередного долгого вечера в библиотеке. Было уже за полночь, портрет Полной Дамы сонно пробормотал пароль и впустил её внутрь. В общей комнате горел только камин, отбрасывая оранжевые блики на стены и кресла. Большинство учеников давно разошлось по спальням, и тишина стояла почти полная — только поленья потрескивали в камине да где-то за окном выла метель. Гермиона сбросила мантию на спинку кресла и уже собиралась подняться в спальню, когда из угла, где стояло самое старое и потрёпанное кресло, раздался голос. — Наконец-то. Я уж думал, ты решила там заночевать. Она вздрогнула от неожиданности и повернулась. Рон сидел в кресле, вытянув длинные ноги к огню, и смотрел на неё. В руках он вертел какую-то волшебную карточку — Гермиона узнала Каннифлета, вратаря «Тутхилл Торнадос», — но было видно, что он не рассматривает её, а просто занят руками, чтобы не сидеть без дела. — Рон? — она поставила сумку на пол. — Ты чего не спишь? — Жду тебя, — ответил он, не глядя на неё. — Третий час ночи, Гермиона. — Я знаю, который час. Я не маленькая. Он наконец поднял глаза. Карточка исчезла в кармане пижамных штанов. Рон встал, и теперь в свете камина она увидела его лицо — красноватое от жара, напряжённое, с каким-то непривычно взрослым выражением. Он не улыбался. Не злился. Скорее был сосредоточен, как перед важным матчем по квиддичу. — Присядь? — предложил, кивнув на диван напротив камина. — Рон, я правда устала. Может, завтра? — Нет, не может, — отрезал он. — Присядь, я сказал. Гермиона посмотрела на него несколько секунд, потом вздохнула и опустилась на диван. Она не была уверена, что хочет этого разговора, но спор с Роном в час ночи требовал энергии, которой у неё не осталось. Проще было согласиться. Рон не сел рядом. Он отошёл к камину, опёрся рукой о полку и уставился на огонь. Спиной к ней. Голос его звучал глуховато, будто он говорил не с ней, а с пламенем. — Я слышал от Гарри, что ты остаёшься на каникулы. В школе. — Да. У меня есть дела. Рон усмехнулся. Коротко, беззлобно, но как-то горько. — Дела. Какие дела могут быть в школе на Рождество, Гермиона? Библиотека закрыта до января. Профессора разъезжаются. В замке останутся только Макгонагалл да пара привидений. — В библиотеку можно ходить и в каникулы, — ответила она спокойно. — Мадам Пинс выдаёт ключ по запросу. — Ключ, — Рон повернулся к ней. — Ключ. Ты серьёзно собираешься сидеть в пустой библиотеке в канун Рождества и читать книжки? — А что в этом такого? Я уже делала так раньше. — Раньше ты не была… — он запнулся на полуслове. Замялся. Казалось, он хотел сказать что-то, но подбирал слова аккуратнее, чем обычно. Это было на него не похоже. — Раньше ты не была такой, — закончил он наконец. Гермиона не спросила «какой». Она боялась услышать ответ. Рон отошёл от камина и сел в кресло напротив неё. Теперь они разделяли только низкий столик, на котором Джинни ещё утром оставила недочитанную газету. Рон наклонился вперёд, положил локти на колени и посмотрел на неё в упор. Его синие глаза в свете камина казались почти чёрными. — Все в школе знают, — начал Уизли. — Что ты дружишь с Ноттом. Гермиона не вздрогнула. Не отвела взгляд. Она ждала этого разговора уже несколько недель. Знала, что рано или поздно Рон заговорит. Она удивилась даже, что он продержался так долго. — И что? — спросила она. — Я дружу с разными людьми. — С разными, — повторил Рон. — Со слизеринцем, Гермиона. С Ноттом. Ты серьёзно не понимаешь, как это выглядит? — А как это выглядит? Он выпрямился, провёл рукой по своим рыжим волосам — привычный жест, который означал, что он пытается успокоиться и не сорваться. — Ты — лучшая подруга Гарри Поттера, — продолжал, стараясь говорить ровно. — Ты гриффиндорка. Ты та, кто в первом же классе сказала, что дружба с Малфоем — плохая идея. И теперь ты сидишь в библиотеке с сыном Пожирателя смерти. Люди смотрят. Люди говорят. — Пусть говорят, — безразлично вскинув подбородок, ответила Гермиона. — Мне всё равно. — А мне не всё равно! — голос Рона чуть дрогнул, но он взял себя в руки. Сжал челюсть, сделал паузу, выдохнул. — Мне не всё равно, когда про мою подругу судачат на каждом углу. Блейз Забини вчера при всех сказал, что ты переходишь на тёмную сторону. И никто даже не поспорил, Гермиона. Никто, понимаешь? Гермиона опустила глаза на свои руки. Она знала про Забини. И про других. Слизеринцы шептались у неё за спиной. Некоторые гриффиндорцы тоже косились, когда она садилась рядом с Тео за обеденным столом в библиотеке. Но она старалась не обращать внимания. — Тео — не его отец, — тихо сказала она. — Ты не можешь судить человека по его семье. Сам знаешь. Рон дёрнул щекой. Этот аргумент был сильным, и они оба это понимали. Семья Уизли считалась «предателями крови» среди чистокровных, и Рон на своей шкуре знал, что значит быть наказанным за чужие грехи. — Я знаю, — ответил он после паузы. — Но Нотт… он же слизеринец, Гермиона. Они все там какие-то… они не как мы. — Не как мы — это плохо? — спросила она, поднимая глаза. — Мы все учимся в одной школе. Мы все сдаём одни экзамены. Мы все едим в одном зале. Чем он отличается от тебя, кроме цвета галстука? — Он дружит с Малфоем, — отрезал Рон. — А Малфой — тот ещё гад. И его отец… — Я знаю, кто его отец, — перебила Гермиона. Она почувствовала, как внутри закипает раздражение, и заставила себя говорить спокойнее. — Я знаю, что отец Тео — Пожиратель. Но Тео — не он. Тео не носит метку. Тео не кричит про грязнокровок в коридорах. Тео… Она осеклась. Слишком много она произнесла его имя, и Рон это заметил. Его глаза сузились. — Тео? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — У тебя с ним уже такие близкие отношения, что ты называешь его по имени? — Мы друзья, — пожала плечами Гермиона. — Друзья называют друг друга по имени. — Друзья, — повторил Рон, и в его голосе послышалась какая-то новая нота. Не злость. Обида. — А я? Я для тебя кто? Тоже друг? Потому что последнее время ты ведёшь себя так, будто я воздух. — Ты мой друг, Рон. Но я не обязана проводить с тобой всё время. — Я не про время, — он подался вперёд, и его лицо оказалось совсем близко. — Я про то, что ты изменилась. Ты редко бываешь с нами. Ты не смеёшься. Ты не споришь. Ты сидишь на занятиях, а потом идёшь в библиотеку и сидишь там с ним. До ночи. — Ты следишь за мной? — в её голосе появились холодные нотки. — Не нужно следить, чтобы заметить, — Рон откинулся на спинку кресла. — Твоё расписание знает вся школа, Гермиона. Ты приходишь в библиотеку в семь вечера, а уходишь после полуночи. Ты сидишь за одним столом с Ноттом. Вы не разговариваете громко — вы вообще почти не разговариваете вслух. Но вы обмениваетесь записками. — Это называется учёба, — сказала она, хотя знала, что звучит это неубедительно. — Учёба, — гриффиндорец покачал головой. — Ты думаешь, я поверю в это? Я видел, как он смотрит на тебя, Гермиона. И как ты смотришь на него. Она замерла. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя сохранять спокойное выражение лица. — Не знаю, о чём ты говоришь. — А я знаю, — Рон встал и прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на тёмное стекло, за которым ничего не было видно. — Я знаю, что он нравится тебе. Или ты нравишься ему. Или вы оба нравитесь друг другу. Я не слепой. И не глупый, как вы все думаете. Гермиона молчала. Она не знала, что сказать. Отрицать? Тогда он не поверит — по его лицу она видела, что он уже всё решил. Признаться? Она не могла. Не имела права, пока сама не разобралась в себе. Пока боялась. Рон повернулся к ней. Его лицо было красным — то ли от жара камина, то ли от напряжения. — Почему ты не скажешь мне правду? — спросил он. Голос его звучал хрипловато, как будто он сдерживал крик. — Почему ты всегда молчишь, когда нужно говорить? Ты думаешь, я враг? Думаешь, я побегу к Дамблдору докладывать? — Я не думаю… — А что ты думаешь? — он шагнул к ней. — Ты думаешь вообще, Гермиона?! Ты думаешь, что будет, когда война начнётся по-настоящему? Ты думаешь, Нотт выберет твою сторону? Он слизеринец. Его отец — Пожиратель. Когда настанет момент, он предаст тебя. Они все предают! — Ты не знаешь его, — сказала Гермиона твёрдо. — А ты знаешь? — Рон почти выкрикнул это. — Ты знаешь его настолько хорошо, чтобы ручаться за него? Вы знакомы всего полгода, Гермиона! Полгода! А я знаю тебя шесть лет. И я никогда не видел тебя такой. — Какой? — Замкнутой, — сказал он, и вдруг его голос сорвался. — Ты сама не своя. Ты ходишь как тень. Ты перестала есть. Я видел твою тарелку за ужином — ты просто двигаешь еду вилкой, но не ешь. Ты не спишь. Ты исчезаешь в библиотеке и возвращаешься под утро. А если это из-за него, если он делает тебе больно… — Он не делает мне больно, — перебила Гермиона, и её голос прозвучал громче, чем она хотела. — Он меня не трогает. Он не делает мне ничего плохого, Рон!! Наоборот. — Что значит «наоборот»? Она замолчала. Поняла, что сказала лишнее. Слишком много. Рон уставился на неё, его глаза расширились. — Что он делает? — прошептал он тихо. — Что он делает для тебя, чего не делаю я? — Это не соревнование, — ответила Гермиона, отворачиваясь. Она смотрела на огонь, потому что не могла смотреть на него. — А что это? — Рон подошёл ближе. Она чувствовала его рядом — его запах, его тепло. — Что это, Гермиона? Ты выбираешь его? Ты выбираешь слизеринца вместо нас? — Я никого не выбираю! — она вскочила с дивана, не выдержав. — Почему вы все думаете, что я должна кого-то выбирать? Почему дружба — это про выбор? Почему я не могу дружить и с тобой, и с Гарри, и с Джинни, и с Невиллом, и с Тео? Почему вы каждый раз заставляете меня оправдываться? — Потому что он не такой, как мы! — Рон тоже повысил голос. — Потому что он из семьи, которая хочет убить таких, как ты! — Ты говоришь обо мне? — её голос задрожал, но она не заплакала. Сдерживалась из последних сил. — Ты говоришь о грязнокровках, Рон? Потому что я — грязнокровка, да? И по твоей логике, Тео должен меня ненавидеть? — Я не… — А что ты? Ты сам только что сказал — «убить таких, как ты». Таких, как я, Рон. Таких, как я. А Тео — единственный слизеринец в этой школе, который ни разу не назвал меня этим словом. Единственный, кто не смотрит на меня как на грязь под ногами. Единственный, кто… Она не договорила. Слёзы всё-таки потекли. Две, три — не больше. Она быстро смахнула их тыльной стороной ладони и отвернулась к камину, чтобы Рон не видел её лица. Рон молчал. Долго. Так долго, что Гермиона почти забыла, что он стоит рядом. — Ты любишь его, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Утверждение. Тихое, почти безжизненное. — Я не знаю, что я чувствую, — ответила она своему отражению в тёмном окне. — Я вообще ничего не знаю. Я знаю только, что он есть. И что рядом с ним мне не страшно. Или страшно, но по-другому. По-настоящему. Не так, как с вами. — С нами тебе страшно? — С вами я боюсь за вас, — сказала она, поворачиваясь к нему. Её глаза были красными, но сухими. — Я боюсь, что вы умрёте. Я боюсь, что я не смогу вас спасти. Я боюсь, что подведу. А с ним… с ним я боюсь, что не успею сказать. Не успею сказать что — она не уточнила. Но Рон понял. Он стоял и смотрел на неё, и его лицо менялось. Злость уходила, оставляя место чему-то другому. Обиде? Пониманию? Гермиона не могла разобрать. — Ты должна была сказать мне раньше, — сказал он наконец. Не злобно. Устало. — А что бы изменилось? — Не знаю. Может быть, я был бы не таким идиотом. Гермиона почти улыбнулась. Почти. — Ты всегда идиот, Рон, — сказала она. — Это не лечится. Он хмыкнул. Подошёл к ней. Не обнял — просто положил руку на плечо и сжал. — Оставайся на каникулы, — капитулировал наконец Рон. — Делай что хочешь. Но если этот слизеринец сделает тебе больно, я лично приеду в школу и превращу его в лепёшку. Поняла? — Поняла, — ответила Гермиона. Он убрал руку, развернулся и пошёл к лестнице в спальню мальчиков. На полпути остановился, не оборачиваясь. — Гермиона? — Что? — Не пропадай. Ладно? Мы… — он запнулся. — Мы скучаем по тебе. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Гермиона осталась стоять у камина. Провела ладонями по лицу, вытирая следы слёз, которых почти не было. Вдохнула. Не так уж и сложно оказалось, правда? Выдохнула. Могло быть и хуже? На столике, там, где раньше лежала газета, теперь лежала записка. Маленький сложенный треугольник пергамента, которого не было, когда она вошла. Она развернула его дрожащими пальцами. Почерк торопливый, неровный, но знакомый до каждой закорючки.

«Чтобы ты знала: в моей гостиной тоже горит огонь.

Если не можешь уснуть — смотри на пламя.

Я сделаю то же самое. Спокойной ночи, Грейнджер.

Т.»

Гермиона прижала записку к груди. Посмотрела на потолок, камин отсвечивал последние секунды. Теплый свет мигал и дрожал. Она улыбнулась. В первый раз за этот долгий вечер. Спрятала записку в карман пижамы и пошла наверх.

***

Гермиона поднялась в спальню девочек уже далеко за полночь. Лестница Гриффиндора скрипела под её ногами, и каждый шаг казался слишком громким в тишине, которая опустилась на замок после отбоя. Стены башни хранили тепло, поднимающееся из гостиной, где ещё дотлевали угли в камине, но в коридорах третьего этажа, где находились спальни, было прохладно. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла. Комната встретила её привычным полумраком. Луна, пробиваясь сквозь высокие окна, расстилала бледные дорожки на каменном полу, и в этом серебристом свете угадывались очертания пяти кроватей с пологами. Две из них были уже зашторены — Лаванда и Парвати давно спали, о чём свидетельствовало тихое, мерное дыхание, доносящееся из-за плюшевых занавесок. Третья кровать, принадлежавшая Джинни, была пуста, что Гермиона заметила не сразу: её взгляд скользнул по комнате и остановился на собственной постели, застеленной ещё с утра. Она бесшумно, на цыпочках, пересекла комнату. Пол под ногами был холодным, и она пожалела, что не надела носки перед тем, как подняться из гостиной. Пальцы коснулись полога, мягкой тяжёлой ткани, которая пахла пылью и чем-то цветочным — духами Парвати, наверное, которые та распыляла по всей комнате каждое утро. Гермиона отдёрнула занавеску и скользнула внутрь, в своё маленькое убежище. Здесь, за плотной тканью, мир сжимался до размеров кровати, подушки и одеяла. Здесь никто не видел её лица, когда она плакала. Здесь никто не слышал, как она шепчет по ночам то, что не решается сказать вслух днём. Она натянула одеяло до подбородка и некоторое время смотрела в потолок, где зачарованные звёзды мерцали в такт настоящим, которые сияли за окном. Ей казалось, что она не уснёт сегодня. Слишком много мыслей роилось в голове — разговор с Роном, его красное лицо, его слова про Тео, потом тишина гостиной, звуки шагов на лестнице. Она уже почти закрыла глаза, когда услышала шорох. Осторожный, почти неслышный. Кто-то двигался в комнате. Гермиона замерла, прислушиваясь, и через секунду поняла. Походка была лёгкой, быстрой, почти кошачьей. Только один человек в этой спальне умел передвигаться так тихо, что даже сторожевые заклинания не срабатывали. — Гермиона, — прошептали снаружи, и ткань полога дрогнула. — Ты не спишь? Джинни не стала ждать ответа. Она отодвинула край занавески и ловко, с какой-то непринуждённой грацией, свойственной только ей, забралась на кровать. Пружины жалобно скрипнули под весом двух девушек, и Гермиона шикнула — не столько от возмущения, сколько от неожиданности. — Тише, — пробормотала Гермиона. — Лаванда и Парвати спят. — Тем лучше, — так же шёпотом ответила Джинни и задернула полог за собой. Внутри кровати стало совсем темно. Даже лунный свет не проникал сквозь плотную ткань, и Гермиона видела только смутный силуэт подруги — взлохмаченные волосы, блеск глаз, когда те привыкли к темноте. Джинни была в пижаме с изображением пчёл — смешной, детской, подарком от Молли на прошлое Рождество. Наверное, она надела её, когда уже собралась спать, но что-то заставило её остаться в гостиной. Или кто-то. Джинни устроилась на узкой постели рядом с Гермионой, подтянула колени к подбородку и уставилась на неё с тем самым выражением, которое Гермиона научилась распознавать за годы дружбы. Это было выражение человека, который не уйдёт, пока не получит ответы. — Придвинься, — сказала Джинни, пододвигаясь сама. — А то я сейчас свалюсь на пол. Гермиона вздохнула и подвинулась к стене, освобождая место. Кровать была рассчитана на одного человека, но две худенькие девушки могли поместиться, если не ворочались. Гермиона прижалась спиной к холодной каменной стене, а Джинни легла рядом, на живот, оперлась на локти и оказалась почти вровень с её лицом. Они лежали так несколько секунд. Дышали. Слушали, как в соседних кроватях размеренно сопят Лаванда и Парвати. — Я не приду в Нору, — выпалила Гермиона первой, потому что знала, что Джинни ждёт этого. — Знаю, — ответила Джинни. Без удивления. Без осуждения. Просто констатировала факт. — Ты не спросишь почему? — Я уже знаю, почему, — Джинни пожала плечами, и это движение было почти незаметным в темноте. — Ты остаёшься здесь. С Ноттом. Гермиона не стала отрицать. Бесполезно. Джинни была не Роном — она видела больше, замечала детали, которые другие пропускали. Она не кричала, не бросалась обвинениями. Она просто смотрела и делала выводы. — Ты тоже думаешь, что это ошибка? — прикрыв веки, спросила Гермиона. — Я думаю, что это твоя жизнь, — возразила Джинни. — И ты имеешь право делать с ней что хочешь. — Даже если это глупо? — Особенно если это глупо, — усмехнулась Джинни. — Умные поступки обычно ни к чему не приводят. По крайней мере, в моём опыте. Она помолчала, потом перевернулась на спину и уставилась в потолок, где звёзды продолжали мерцать. Гермиона смотрела на её профиль — острый нос, впалую щёку, рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Джинни была красивой. Не той красивой, которую замечают сразу, а той, к которой присматриваешься. Настоящей. — Расскажи мне о нём, — попросила Джинни. — Не всё. Не то, что вы делаете или не делаете. А просто… какой он. Гермиона задумалась. Вопрос застал её врасплох. Она ожидала давления, допроса, требований прекратить или объясниться. Но не этого. Не простого человеческого «расскажи». — Он… — начала она и замолчала. Слова не приходили. Как описать Тео? Как объяснить, почему он стал важен? — Он тихий, — продолжила, под ободряющее поглаживание ладоней от Джинни — Когда его никто не видит. На людях он притворяется весёлым, смеётся, шутит. Но когда мы одни, он молчит. И это молчание… оно не пустое. Оно наполненное. Как будто ему не нужно ничего говорить, чтобы я понимала. Джинни слушала, не перебивая. Её глаза в темноте казались совсем чёрными. — Он помнит мелочи, — добавила Гермиона. — Как я пью кофе — с двумя кусками сахара, хотя всем говорю, что с одним. Какую книгу я искала в прошлом месяце и не нашла. Как я морщу нос, когда злюсь. Он помнит всё. И я не знаю, зачем. Зачем ему запоминать такие глупости. — Может быть, потому что ты для него не глупость, — прокомментировала Джинни. Гермиона промолчала. В груди что-то сжалось. — Он дал мне своего дракона, — сказала она вдруг. — Плюшевого. Которого мать подарила, когда ему было четыре. Он хранил его всё детство. Чинил сам, когда лапка оторвалась. Никогда никому не показывал. А мне отдал. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в гостиной, когда Рон ушёл. Но голос её дрожал, и она надеялась, что в темноте Джинни не заметит. — Ты влюбилась в него, — отметила Джинни. Снова не вопрос. Утверждение. — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Может быть. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. — А как это чувствуется? Гермиона закрыла глаза. В темноте, за веками, она увидела его лицо. Не то, которое он показывал всем — расслабленное, насмешливое, чуть высокомерное. А то, которым он смотрел на неё в библиотеке, когда думал, что она не видит. Усталое. Нежное. Немного испуганное. — Как будто я падаю, — горько усмехнувшись, Гермиона шмыгнула носом. — И не хочу, чтобы меня ловили. Джинни повернулась к ней. Придвинулась ближе и положила голову ей на плечо. Так они лежали в детстве, когда обе не могли уснуть после первой битвы в Отделе Тайн. Тогда Джинни плакала тихо, в подушку, а Гермиона гладила её по волосам и говорила, что всё будет хорошо. Теперь роли поменялись. — Ты боишься? — спросила Джинни. — Всего, — ответила Гермиона. — Войны. Смерти. Того, что не успею. Того, что успею, но будет поздно. Того, что он… что он… Она не договорила. — Что он умрёт, — закончила за неё Джинни. Гермиона кивнула, хотя Джинни не видела этого в темноте. Но она почувствовала — по тому, как напряглось тело подруги, как сбилось дыхание. — Я знаю это чувство, — произнесла Джинни тихо. — Когда Гарри ушёл в Министерство прошлым летом, я не спала три ночи. Я лежала и представляла, как ему выкручивают руки, как его пытают, как он кричит моё имя. А потом я поняла, что если буду бояться его смерти, то перестану жить. А он не для того меня спасал, чтобы я превратилась в тень. Она подняла голову с плеча Гермионы и посмотрела ей в глаза. В темноте их лица были совсем близко. — Ты не обязана быть храброй всё время, Гермиона. Ты не железная. И никто не ждёт от тебя подвигов каждый день. Но ты обязана жить. Пока можешь. Пока есть время. — А если времени мало? — прошептала Гермиона. — Тогда тем более, — Джинни взяла её за руку под одеялом. — Тем более надо жить. А не выживать. Они замолчали. Где-то внизу часы пробили час ночи. Или два — Гермиона сбилась со счёта. Лаванда во сне что-то пробормотала, перевернулась на другой бок, и кровать под ней скрипнула. — Джинни, — позвала Гермиона. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не говоришь, что я дура. За то, что не требуешь бросить его или объясниться. За то, что просто… здесь. Джинни сжала её пальцы. — А где мне ещё быть? — спросила она. — Ты моя семья. Не по крови, но какая разница. Будешь делать глупости — я буду рядом. Будешь плакать — я принесу платок. Будешь счастлива — я порадуюсь за тебя. Даже если счастье это будет выглядеть как полный абсурд для всех остальных. Гермиона не выдержала. Слёзы всё-таки потекли — тихие, почти беззвучные, без всхлипов. Только влага на щеках и дрожащие губы. Она злилась на себя за них, но ничего не могла поделать. Джинни не сказала «не плачь». Не предложила успокоительное зелье. Просто легла рядом, прижалась плечом и не отпускала её руки. Так они лежали долго. Может быть, час. Может быть, два. Гермиона не знала, уснула ли Джинни или просто молчала, давая ей пространство для мыслей. Под утро, когда за окном начало сереть, Джинни прошептала, почти на выдохе: — Гермиона? — Я не сплю. — Обещай мне кое-что. — Что? Джинни помолчала. Собралась с мыслями. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но твёрдым. — Если война придёт сюда. Если начнётся самое страшное. Обещай, что не будешь геройствовать в одиночку. Что ты позовёшь нас. Что ты дашь нам помочь. — Я всегда… — Нет, — перебила Джинни. — Не всегда. Ты привыкла решать всё сама. Спасать всех. А сама оставаться в стороне. В этот раз не надо. Дай нам быть рядом. И ему дай. Потому что если ты умрёшь, он не простит себе, что не был там. И я не прощу. Гермиона долго молчала. Смотрела на потолок, где звёзды начали тускнеть, уступая место утреннему свету. — Обещаю, — сказала она наконец. — Постараюсь. — Этого достаточно, — ответила Джинни. Она поцеловала Гермиону в щёку — быстро, легко, как сестра. Потом откинула полог и бесшумно выскользнула из кровати. Её босые ноги ступили на холодный каменный пол, и она замерла на секунду, привыкая к температуре. — Джинни, — позвала Гермиона. Подруга обернулась. В щель между пологом и кроватью просачивался серый рассветный свет, и Джинни в этом свете казалась призраком, рыжим и живым. — С Рождеством, — сказала Гермиона. — Я не смогу поздравить тебя утром. Ты уже уедешь. Джинни улыбнулась. Устало, но искренне. — С Рождеством, глупая ты гриффиндорка. Береги себя там. И его береги. Он мне ещё не нравится, но если ты его выбрала, значит, он того стоит. Она шагнула к своей кровати, но на полпути остановилась. — И Гермиона? — Да? — Если он сделает тебе больно, я приеду и проклинаю его летучемышиным сглазом! Рона возьму с собой. Для массовости. Гермиона тихо засмеялась — первый раз за эту долгую ночь. — Договорились. Джинни нырнула под свой полог, и комната снова погрузилась в тишину. Гермиона лежала одна, смотрела в потолок и медленно, очень медленно, погружалась в сон. Ей снилось что-то тёплое и светлое. Кажется, море. Кажется, он был рядом. Она проснулась через три часа, когда Лаванда громко хлопнула дверью в ванную. Кровать Джинни была пуста — идеально застелена, как будто на ней никто и не спал. На подушке Гермионы лежала записка. Всего одна фраза, написанная круглым, детским почерком Джинни.

«Не пропадай.

Я тебя найду, даже если ты

спрячешься в Запретном лесу».

Гермиона улыбнулась, сложила записку вчетверо и убрала в шкатулку под кроватью, туда, где уже лежал зелёный дракон с криво пришитой лапкой. До Рождества оставался один день.