Глава 5. Видеозвонок в Донкастер

Элли сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги, и смотрела в телефон. Экран уже погас, но она продолжала держать его в руках, будто надеялась, что он сам собой загорится и покажет ей что-то важное. Бритен написал ей час назад: «Ты сегодня была другой. Мягче. Мне понравилось». Она не ответила. Не потому, что не хотела. А потому, что не знала, что сказать. Потому что он был прав — сегодня она была другой. Когда он стоял в коридоре, улыбался и говорил: «Ты не улыбаешься, не шутишь, не пытаешься понравиться. Ты просто… есть», — у неё внутри что-то сломалось. Или, наоборот, сложилось. Она не могла понять. — Ты снова в телефоне, — сказал Лиам, входя в гостиную с чашкой чая. — Опять он? — Может быть. — Может быть, — передразнил он, садясь в кресло напротив. — Ты знаешь, что когда ты говоришь «может быть», это всегда значит «да»? — С чего ты взял? — Потому что я твой брат. И я знаю все твои уловки. Элли закатила глаза, но улыбнулась. — Он написал, что я сегодня была мягче. И что ему понравилось. Лиам поднял бровь. — Мягче? Ты? Ты, которая выгнала парня из колледжа за то, что он поставил не тот фильм на свидании? — Это был ужасный фильм. — Это был «Титаник», Элли. — Вот именно. Лиам покачал головой, но в его глазах танцевали смешинки. — Ладно. Допустим, этот парень тебе нравится. Что дальше? — Не знаю, — честно ответила она. — Он не знает, кто я. Совсем. Он думает, что я просто «Рид». Девушка, которая рисует точки на лицах актеров и ставит номера. — А ты и есть просто девушка, — сказал Лиам. — И хореограф. И тот, кто любит танцевать под дождь. И тот, кто засушивает клевер, потому что какой-то парень подарил его на вечеринке. Фамилия не делает тебя другой. — Ты так говоришь, будто это легко. — Я так говорю, потому что это правда, — Лиам отпил чай. — Вопрос не в том, узнает ли он. Вопрос в том, как он отреагирует, когда узнает. И это ты узнаешь только одним способом. — Сказать ему? — Или подождать, пока кто-то другой не скажет, — Лиам пожал плечами. — Но ты же знаешь, как это работает. Слухи расползаются быстро. Особенно на площадке. Элли вздохнула. Он был прав, и это бесило. Телефон завибрировал. Она посмотрела на экран — видеозвонок от мамы. — Мне нужно ответить, — сказала Элли, вставая с дивана. — Это мама. — Передавай привет, — Лиам махнул рукой. — И скажи, что я скучаю по её тыквенному пирогу. Элли ушла в свою комнату, закрыла дверь и нажала «Принять». На экране появилось лицо Кейт — её мамы. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, мягкие морщинки вокруг глаз, та самая улыбка, которая делала её похожей на Элли больше, чем любое зеркало. — Привет, моя хорошая, — сказала Кейт. — Ты выглядишь уставшей. — Привет, мам. Я не уставшая, я задумчивая. — Это одно и то же в твоём возрасте. Элли села на кровать, поджав ноги, и прислонила телефон к подушке. — У тебя всё в порядке? — спросила Кейт. — Лиам не доводит тебя до белого каления? — Лиам в порядке. Он передаёт привет и скучает по твоему тыквенному пирогу. — Передай ему, что я испеку, когда вы приедете на Рождество. Или он приедет один, если ты занята. — Мам, до Рождества ещё три месяца. — Время летит быстро, дорогая. Они помолчали несколько секунд. Кейт смотрела на неё с той самой материнской проницательностью, которая всегда действовала Элли на нервы — потому что под ней невозможно было спрятать правду. — Рассказывай, — сказала Кейт. — О чём? — О том, из-за чего у тебя такое лицо. — У меня нормальное лицо. — У тебя лицо девушки, которая влюбилась и не знает, что с этим делать. Элли почувствовала, как щёки заливает румянцем. — Я не влюбилась, мам. Я просто… — Просто? — Просто есть один парень. Он актёр. Снимается вместе с папой в «Аватаре». И он… — она замялась, подбирая слова. — Он не знает, кто я. — В каком смысле? — В прямом. Он не знает, что мой отец — Сэм Уортингтон. Он думает, что я просто гримёр-хореограф по имени Элли Рид. Кейт молчала несколько секунд. Потом улыбнулась — мягко, чуть грустно. — И тебе это нравится, да? — Да, — призналась Элли. — Он разговаривает со мной как с обычным человеком. Он шутит, он злится, он сидит на траве, как ребёнок. Он не пытается мне понравиться, потому что я чья-то дочь. Ему нравится… я. — А ты? Он тебе нравится? Элли закрыла глаза на секунду. — Он… странный. Он отправил мне девять заявок в Instagram, мам. Девять. Кто так делает? — Тот, кому ты очень нравишься, — Кейт сказала это так, будто это было самым очевидным фактом в мире. — Или тот, кто не умеет принимать отказы. Но судя по тому, как ты его описываешь, он из первой категории. — Он подарил мне клевер, — тихо сказала Элли. — Обычный четырёхлистный клевер. И я засушила его. Кейт посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты влюблена, моя хорошая. — Мам! — Не спорь. Я родила тебя, я вырастила тебя, я знаю, когда у тебя в глазах этот блеск. У тебя он был только раз — когда ты танцевала в школьном спектакле в десять лет. И сейчас — опять. Элли хотела возразить, но слова застряли в горле. — Он не знает, — сказала она. — И когда узнает… — Когда узнает, у тебя будет ответ на главный вопрос, — Кейт наклонилась ближе к камере. — Он увидит в тебе ту, кого ты есть на самом деле? Или только фамилию и связи? Это страшно, я знаю. Но это единственный способ понять, стоит ли он твоего времени. — А если он уйдёт? — Тогда он не твой человек. Элли замолчала. В комнате было тихо. Где-то за окном проехала машина, залаяла собака. Обычные звуки обычного вечера в Лос-Анджелесе. А она чувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва и смотрит вниз. — Мам, а ты боялась, когда встретила папу? Кейт улыбнулась. — Боялась? Я была в ужасе. Твой отец тогда только начинал сниматься, никто его не знал. А я была американкой, которая случайно оказалась в Лондоне на съёмках. Мы говорили на разных языках — не в прямом смысле, а в переносном. Он был австралийцем с британскими корнями, я — американкой, которая никогда не была в Австралии. Но он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в комнате. И я подумала: «Если я сейчас не рискну, буду жалеть всю жизнь». — И не пожалела? — Ни разу, — Кейт покачала головой. — Даже когда мы развелись. Потому что он дал мне вас. А вы — лучшее, что у меня есть. Элли почувствовала, как к горлу подступил комок. — Я скучаю по тебе, мам. — Я тоже, моя хорошая. Приезжай в гости. И привози своего парня. — Он не мой парень. — Пока, — Кейт улыбнулась. — Будет — привози. — Мам! — Ладно, ладно. Я просто хочу его увидеть. Тыквенный пирог уже в планах. Элли засмеялась — впервые за этот долгий день по-настоящему. Они поговорили ещё десять минут: о погоде в Донкастере, о новом муже Кейт — Томасе, который работал архитектором и всё никак не мог достроить веранду, о планах на Рождество. Обычный разговор, от которого на душе становилось теплее. — Береги себя, — сказала Кейт на прощание. — И не бойся, Элли. Ты сильнее, чем думаешь. — Я знаю, мам. — И передай Лиаму, что имя для котёнка он выбрал нелепое. — Халк — отличное имя! — Он зелёный? — Нет, он рыжий. — Тогда тем более. Кейт отключилась. Элли сидела на кровати, смотрела на погасший экран и думала. Мама была права. Она боялась. Не того, что Бритен узнает правду. А того, что правда сделает с ними. Но был и другой страх — что если она не скажет, а он узнает от кого-то другого? Слухи расползаются быстро. Особенно на площадке. Особенно когда твой отец — Сэм Уортингтон. Она открыла Instagram. Бритен написал ещё одно сообщение: «Ты не ответила. Я начинаю волноваться». Элли улыбнулась и напечатала: «Я разговаривала с мамой. Не волнуйся». Ответ пришёл через десять секунд: «Твоя мама в Англии?» «Да. В Донкастере». «Далеко. Ты часто с ней говоришь?» «Раз в неделю. Иногда чаще». «Это мило. Я с родителями живу, так что говорю каждый день. Иногда слишком часто». Элли засмеялась вслух. «Твои родители тебя бесят?» «Мама — нет. Папа — иногда. Но он у меня певец, так что привык к вниманию». Она подняла бровь. Певец? Бритен никогда не рассказывал о семье. «Твой папа поёт?» «Он автор песен. Номинант на Грэмми. Так что я вырос под гитару». Элли представила маленького Бритена, который сидит на полу, пока отец играет на гитаре. Почему-то эта картинка показалась ей очень тёплой. «Это здорово», — написала она. «Да. Но иногда он поёт за завтраком. Это трудно выдержать». Она улыбнулась в темноту комнаты. — Ты опять улыбаешься в телефон, — сказал Лиам, заглядывая в дверь. — Это мама написала. — Врёшь. У тебя улыбка не мамина. У тебя улыбка девушки, которая переписывается с парнем. — Лиам! — Ладно, ладно. Я просто хотел сказать, что пирог в холодильнике, если проголодаешься. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила она, но даже не посмотрела в его сторону. Она снова уставилась в телефон. Бритен написал: «Ты завтра на площадке?» «Да». «Я буду ждать». «Точки?» «Тебя». Элли закусила губу. — Ты завтра на площадке? — спросил он. — Да, — ответила она. — Я буду ждать. — Точки? — Тебя. — Ты завтра на площадке? — спросил он. — Да, — ответила она. — Я буду ждать. — Точки? — Тебя. Элли закусила губу. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что ответить. Сказать «я тоже буду ждать» — слишком много. Сказать «ты меня бесишь» — неправда. Она напечатала: «Спокойной ночи, Бритен». Он ответил: «Спокойной ночи, Элли. Хотя ты мне теперь сниться всё равно будешь». Она не ответила. Просто сидела и смотрела на экран, пока он не погас. За окном зажглись уличные фонари. Где-то в доме Лиам с кем-то разговаривал по телефону — его голос звучал приглушённо и спокойно. Элли легла на кровать, свернувшись калачиком, и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла картинка: Бритен сидит на траве, протягивает ей клевер и улыбается. «Ты просто есть. И мне этого достаточно». — Дура, — прошептала она в пустоту. — Ты влюбляешься в парня, который даже не знает твоей фамилии. Но внутри было тепло. И она не хотела, чтобы это тепло уходило.