Часть 5 Через терни к храму.

Алексей проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, странник, — голос Ллина звучал приглушённо, почти шёпотом. — Солнце уже над лесом, а нам ещё топать и топать. Алексей сел, протерев глаза. Леший сидел на корточках рядом, его золотистые глаза внимательно осматривали поляну. — Ты встал затемно? — спросил Алексей, заметив, что костёр уже прогорел, а рядом аккуратно сложены какие-то пучки трав. — Лешие не спят, как люди, — усмехнулся Ллин. — Мы дремлем. Пол-уха, пол-глаза. — Он кивнул на свёрток. — Это тебе. Завтрак. Алексей удивился- Откуда это Ллин? Он так же заметил и мешок травяного цвета которого не было вчера. - Здесь рядом неподалеку мой схрон...оттуда-неохотно ответил тот. Алексей развернул лист, в который было завернуто что-то похожее на плотную лепёшку, пропитанную медом и какими-то орешками. На вкус оказалось неожиданно вкусно — сладко, сытно, с лёгкой травяной горчинкой. — Ешь, — сказал Ллин, наблюдая за ним. — Силы понадобятся. Лес — он не злой, но и не добрый. Он просто есть. И ему всё равно, кто ты и откуда. Если будешь шуметь, как кабан в кустах — лес тебя накажет. — А как правильно? — спросил Алексей, жуя лепёшку. Ллин наклонился, поднял горсть сухой листвы и медленно высыпал её на землю. Листья падали бесшумно, кружась в воздухе. — Ступай, как лист. Не ломай ветки — они кричат, когда их ломают. Не наступай на сухие корни — они громче, чем кажется. Дыши носом, не ртом. И всегда смотри под ноги. — Он указал на землю. — Здесь, под листвой, могут быть корни, ямы, змеи. А могут быть и ловушки. Не для тебя — для зверья. Но и человеку в них несладко. Алексей кивнул, запоминая. — И ещё, — Ллин понизил голос. — Не смотри хищникам в глаза. Если встретишь волка или рысь — смотри в сторону, не показывай страх. Но и не беги. Бегут здесь только жертвы. — А если встречу что-то пострашнее волка? Ллин усмехнулся, обнажив острые зубы. — Тогда беги. Быстрее, чем когда-либо в жизни. И молись своей богине, чтобы она успела тебя услышать. Они двинулись в путь. К полудню лес изменился. Деревья стали выше, их кроны смыкались так плотно, что солнечный свет пробивался сквозь них редкими золотыми стрелами. Воздух стал влажнее, пахло прелой листвой и чем-то грибным. Ллин вдруг остановился, подняв руку. — Тише, — прошептал он, всматриваясь в кусты. — Видишь? Алексей прищурился. Сначала ничего не увидел. Потом заметил — под широким листом папоротника что-то шевелилось. Маленькое, круглое, серо-коричневое. — Товш, — одними губами сказал Ллин. — Хочешь поужинать? — А это не опасно? — шёпотом спросил Алексей. — Опасно, если не знать, как брать. — Ллин медленно, плавно, как текущая вода, начал опускаться на корточки. — Смотри. Он вытянул руку, и Алексей заметил, что пальцы лешего сложены особым образом — не щепотью, а мягким куполом, будто он хотел накрыть что-то, не прикасаясь. — Товш — зверь умный, — шептал Ллин, не сводя глаз с комочка. — Когда чует опасность — сворачивается клубком. Иглы наружу. Не тронешь — не уколет. Если угроза не уходит — вскакивает и бежит. Быстро. Но долго не может. Упадет без сил, спрячется. И тогда любой умный хищник его найдёт, если повезёт. Его рука приблизилась к товшу. Комочек вздрогнул, начал сворачиваться, выпуская частые короткие иглы. — Но есть секрет, — продолжал Ллин. — Товш боится не руки. Он боится намерения. Если не хочешь его поймать — он не убежит. Если хочешь — почувствует. Поэтому… Он резко, но мягко накрыл товша ладонью, и в тот же миг зверёк дёрнулся, развернулся, иглы впились в кожу лешего. Но Ллин не отдёрнул руку. Он держал крепко, и через несколько секунд товш обмяк. — …надо хотеть, но не показывать, что хочешь, — закончил Ллин, поднимая добычу. Из ладони сочилась зелёная кровь, но леший, казалось, не замечал боли. — Парадокс. Но работает. Он ловко перехватил товша, нажал на что-то у него на загривке, и зверёк затих совсем. — Мясо у него изумительное, — сказал Ллин, довольно улыбаясь. — Нежное, мягкое. Даже без соли — пальчики оближешь. На ужин будет. Он сунул добычу в мешок, висевший на поясе, и двинулся дальше. Алексей шёл следом, разглядывая окровавленную ладонь лешего. — Ллин, а рука? Тебе не больно? — Больно, — признался тот. — Но лешие быстро заживают. А товш того стоит. Поверь, чужеземец, когда попробуешь — сам полезешь в кусты. Они шли ещё около часа, когда Алексей почувствовал, что земля под ногами стала какой-то… сыпучей. Мягкой. — Ллин, здесь странный грунт, — начал он, но не успел договорить. Земля ушла из-под ног. Алексей провалился вниз, пытаясь ухватиться за корни, но пальцы скользнули по влажной коре. Он упал на спину, больно ударившись о что-то твёрдое. Сверху посыпалась земля, листья, мелкие камни. Он лежал на дне глубокой ямы, пытаясь отдышаться. Стены были крутыми, осыпающимися, почти без опор. Выбраться самому — невозможно. — Алексей! — сверху донёсся голос Ллина. — Ты жив? — Жив, — прохрипел он, садясь. — Что это было? — Ловушка, — голос лешего был напряжённым. — Не для тебя. Для… Он не договорил. В стене ямы, там, где Алексей только что видел плотный слой земли и корней, что-то зашевелилось. Песок посыпался вниз. Потом показались они — огромные, изогнутые челюсти, похожие на клешни, покрытые жёсткими щетинками. А за ними — тело. Толстое, сегментированное, бледно-жёлтое, с рядами мелких ног по бокам. Насекомое было размером с крупную собаку. Оно выбиралось из песка, раздвигая стену ямы, и его слепые, бугорчатые голова поворачивалась к Алексею, словно принюхиваясь. — Муравьиный лев, — выдохнул Алексей, узнав принцип ловушки. Только этот был не песчаным, а лесным. И намного, намного крупнее. — Не двигайся! — крикнул Ллин. — Оно видит движение! Алексей замер. Насекомое тоже замерло, поводя челюстями. Тишина стала вязкой, тяжёлой. А потом Ллин сделал своё дело. Сверху донёсся тихий вж-ж-ж, и в шею насекомого вонзилась тонкая игла. Тварь дёрнулась, взмахнула челюстями, разворачиваясь к новому врагу. Но тело уже не слушалось — ноги подкосились, голова беспомощно мотнулась, и муравьиный лев рухнул на дно ямы, подняв облако пыли. — Держись! — крикнул Ллин. Сверху свесилась длинная ветка, которую леший, видимо, с трудом удерживал. Алексей схватился, подтянулся, упираясь ногами в осыпающуюся стену. Ллин тянул, рыча от напряжения, и через несколько мгновений Алексей вывалился наверх, тяжело дыша. Он лежал на земле, глядя в небо, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Спасибо, — выдохнул он. Ллин сидел рядом, рассматривая тонкую духовую трубку, которую держал в руках. — Повезло, — сказал леший. — У меня только одна игла с ядом была. Если бы промахнулся… — Он не договорил. — Ты как? Цел? — Цел, — Алексей сел, потирая ушибленную спину. — А ты откуда знал, что там ловушка? — Не знал. — Ллин убрал трубку. — Чуял. Земля пахла не так. Но ты шёл впереди, я не успел предупредить. — Он посмотрел на Алексея с уважением. — Хорошо, что ты живой. Мясо товша пришлось бы одному есть. Алексей невольно усмехнулся. Леший умел разряжать обстановку. Они двинулись дальше. Ллин теперь шёл впереди, внимательно вглядываясь в землю. К вечеру лес начал редеть. Вместо густого подлеска появились прогалины, заросшие высокой, по пояс, травой. А потом Алексей заметил, что трава растёт не сплошным ковром — она облегает что-то, что скрыто под ней. Он нагнулся, раздвинул стебли. Под ними оказался камень. Ровный, тёсаный, покрытый мхом и лишайником. — Ллин, — позвал он. — Что это? Леший подошёл, посмотрел. На его лице появилось странное выражение — смесь уважения и грусти. — Дорога, — сказал он. — Старая дорога. Её построили ещё до того, как мой народ пришёл в эти леса. Она ведёт к храму. — К храму? — К храму Селестины, часов семь-восемь ходу — Ллин кивнул вперёд, туда, где сквозь деревья уже угадывались какие-то очертания. — Там, за поворотом. Это один из старейших храмов на нашем континенте. Ему наверное три тысячи лет. Сейчас он заброшен. Люди перестали ходить, когда Селестина перестала отвечать на молитвы. А может, она перестала отвечать, потому что перестали ходить. Не знаю. — А дорога ведёт только к храму? — Нет. Она идёт дальше, к большой деревне. Дня два ходу. А оттуда — в горы. — Ллин посмотрел на Алексея. — Так что, если хочешь, можем заночевать в деревне. Там люди, там безопасно. Алексей покачал головой. — Нет. Мы идём к храму. Ллин вздохнул, но спорить не стал. Они шли по каменной дороге, которая постепенно очищалась от травы — камни здесь были суше, солнца больше, растительность не могла удержаться. Алексей заметил, что по краям дороги стоят какие-то столбы — низкие, квадратные, с выветренными символами на гранях. — Священные знаки, — пояснил Ллин, заметив его взгляд. — Когда-то они светились. Говорят, свет был виден за много лиг. Когда они светились ни одно чудовище или хищник не смел напасть на идущего к храму. А теперь — просто камни. Алексей провёл пальцем по одному из символов. Под слоем мха и грязи угадывался плавный узор — что-то вроде солнца с расходящимися лучами. Искра внутри него дрогнула. Слабо. Едва заметно. Но он почувствовал. Солнце уже клонилось к закату, когда Алексей почувствовал это. Сначала просто странное ощущение — будто кто-то смотрит на него со стороны. Потом — лёгкое тепло в груди. Искра Селестины, до этого спокойная, начала пульсировать, как второй пульс. А потом он услышал. Не голос. Не звук. Что-то другое. Как будто кто-то позвал его по имени, но не вслух, а где-то глубоко внутри. — Ллин, — сказал Алексей, останавливаясь. — Нам нужно остановиться на привал. Леший обернулся, удивлённо глядя на него. — До храма рукой подать. Ещё час — и будем там. Можем успеть до темноты. — Нет, — Алексей покачал головой. — Не можем. Мне нужно… мне нужно побыть одному. Ллин посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Как скажешь, странник. — Он свернул с дороги, нашёл подходящую поляну. — Здесь и встанем. Они развели костёр. Ллин разделал товша, насадил мясо на прутья. Запах пошёл умопомрачительный — Алексей и правда никогда не пробовал ничего подобного. Мясо таяло на языке, оставляя послевкусие лесных орехов и дикого мёда. Но есть почти не хотелось. Внутреннее напряжение росло. Зов становился сильнее, настойчивее. Искра в груди горела ровно, но с каждым мгновением всё ярче. Алексей ходил вокруг костра. Туда-обратно. Туда-обратно. Ллин следил за ним, молча грызя товшью ножку. — Ллин, — сказал Алексей наконец, останавливаясь. — Мне нужно в храм. Леший поднял бровь. — Сейчас? Ночью? — Да. — Ну, знаешь, — Ллин усмехнулся, откладывая кость. — Я думал, ты просто упрямый. А ты, оказывается, ещё и безумный. Что ты там забыл, в заброшенном храме, среди ночи? Собрался в монахи? Смотри, совсем святым станешь. — Мне очень нужно, — Алексей говорил ровно, но в голосе чувствовалась сталь. — Я пойду. Ллин вздохнул. Долго смотрел на него. Потом поднялся. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Провожу. — Нет. — Алексей покачал головой. — Ты останешься здесь. — Что? — Ллин нахмурился. — Ты серьёзно? Один? В темноте? В заброшенном храме? — Да. — Алексей чувствовал это так же отчётливо, как тепло от костра. — То, что там произойдёт… это не для чужих глаз. — Я не чужой, — обиделся леший. — Селестина — богиня всех живых существ, — мягко сказал Алексей. — Но этот храм — её. И то, что меня туда зовёт — тоже её. Пожалуйста. Останься. Ллин помолчал. Потом сел обратно к костру, подкинул веток. — Дела богов и их пророков — не моё дело, — сказал он наконец. — Иди. Я подожду. Но если не вернёшься к рассвету — я пойду искать. И плевать мне на твою богиню. — Спасибо, — искренне сказал Алексей. Он повернулся и шагнул в темноту. Он сделал несколько шагов по каменной дороге, и лес вокруг него… изменился. Это случилось не сразу. Сначала он просто заметил, что видит лучше. Ветки, корни, камни — всё проступило из темноты чётко, будто наступили сумерки, а не глухая ночь. Потом краски начали возвращаться. Трава стала зелёной, цветы — розовыми и жёлтыми, кора деревьев — коричневой с серебристым отливом. Мир вокруг обрёл цвет, хотя луна ещё не взошла, а звёзды только начали загораться. А потом он увидел ауру. Сначала — просто дымку. Лёгкое свечение вокруг листьев и стеблей. Потом она стала плотнее, отчётливее. Каждое растение имело свой цвет, свой оттенок, свою песню. Они не говорили словами. Но они говорили. Своим свечением, своей формой, своей сутью. Алексей шёл, и мир раскрывался перед ним, как книга, которую он вдруг научился читать. Вот старый дуб. Его аура — глубокая, тёмно-зелёная, с золотыми прожилками. «Сила, — понял Алексей. — Долголетие. Защита». Вот куст папоротника. Серебристое свечение, спокойное, ровное. «Укрытие. Тень. Влага». А потом он увидел цветок. Он рос у самого края дороги, на небольшом возвышении. Похож на розу — плотные лепестки, насыщенный алый цвет. Но в центре бутона вместо привычной сердцевины был пестик, а на его вершине — маленький кристалл. Красный, как кровь. Вокруг кристалла изгибались две тонкие тычинки, похожие на усики, и на их концах дрожали прозрачные капли сока. Аура цветка была тёплой, золотисто-красной. И когда Алексей посмотрел на него, знание пришло само собой, словно кто-то прошептал ему на ухо: «Этот цветок помогает воинам нарастить физическую силу. Его сок защищает от холода, согревает изнутри. Но не больше трёх капель в день — иначе сердце не выдержит». Алексей замер. Потом медленно пошёл дальше. Ещё один цветок с s-образным стеблем покрытым шипами. Его крестообразное соцветие в середине имело плод похожий на виноградинку. Аура этого цветка кипела острыми жёлтыми сполохами " Капля нектара этого цветка убирает страх, но две капли превращает человека в берсерка который невзирает на реальную опасность" -пришло понимание. Вот другой цветок. Похож на тюльпан, белый, с широкими лепестками. В середине — чёрная капля, густая, маслянистая. Аура — тёмная, пульсирующая, как чёрное пламя. От неё веяло опасностью. Вокруг него не росло других цветов. «Яд, — понял Алексей. — Смертельный. Даже капли достаточно, чтобы остановить сердце. Но в малых дозах — усыпляет. В очень малых — лечит бессонницу». Он обошёл цветок стороной. Вот лианы, обвивающие дерево. Их аура была бледной, сероватой — как голод. «Голод, — понял Алексей. — Их сок утоляет голод, но не насыщает. Обманывает желудок. Те, кто ест лианы, умирают с полным желудком, но пустым телом». Вот трава, которую он видел раньше, но не замечал. Низкая, с мелкими сиреневыми цветами. Её аура была розовой, пульсирующей, кокетливой. «Стимулирует любовное влечение, — пришло понимание. — У женщин — особенно. Вызывает жажду близости. Но если переборщить — лишает рассудка». Алексей почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он поспешно отвернулся. Вот старое дерево, почти сухое, с трещиной в стволе. Из трещины сочится тёмная, густая смола. Аура — глубокая, тёплая, с оттенком… мужественности? «Сок этого дерева возвращает мужскую силу, — прошептал внутренний голос. — Даже тем, кто потерял её от старости или болезни. Но не более ложки в день — иначе ярость затуманит разум». Алексей остановился посреди дороги, ошеломлённый. Мир вокруг кипел жизнью, каждый куст, каждый цветок, каждая травинка имели свою историю, своё предназначение, свою тайну. Они все говорили, сливаясь в один хор. Хор жизни! — Значит, это ещё одна сторона дара? — прошептал он вслух. Искра в груди вспыхнула теплом, будто соглашаясь. Он пошёл дальше. Храм был уже близко. Он чувствовал его — огромное, спокойное присутствие, которое ждало его за поворотом дороги. Он вышел на поляну и замер. Храм стоял перед ним — огромное здание из белого камня, наполовину скрытое деревьями и лианами. Колонны, поросшие мхом, истертые ступени, по которым когда-то веками поднимались сотни верующих, стены, покрытые резьбой, которая ещё хранила очертания древних символов. И над всем этим — золотое свечение. Такое же, как от плода, который он съел у ручья. Такое же, как от искры в его груди. Храм звал его. Алексей сделал шаг. Потом другой. Поднялся на первую ступень. Сердце билось ровно. Страха не было. Было только спокойное, уверенное знание: он должен войти. Он поднялся на вершину лестницы, к огромным дверям. Они были приоткрыты — ровно настолько, чтобы в щель мог пройти человек. Алексей толкнул дверь. Та медленно, со скрежетом, открылась. Внутри было темно. Но он видел — дар не покинул его. Ауры растений здесь не было, зато стены храма светились сами — тусклым, ровным золотом. Он вошёл.