Часть 5 - Смещение цели

Дверь хлопает. Звук этот ещё какое-то время звенит в его голове, будто отзывается внутри него эхом. Ашриэль стоит, не двигаясь, как будто прирос к полу и в сознании упрямо, почти болезненно крутится её фраза — "разрешено погибать только на твоих руках". Холодная, липкая дрожь пробирает его до самых костей, расползается по телу. Вот что она думает обо мне? Даже осознание того, что Аверисс просто огрызается, что это ответ на его же жестокость, не спасает его от этого чувства. Ненависть и злость, звучавшие в голосе Лирен, будто не исчезают, а остаются, обволакивают его тело, тянут вниз, как зыбучие пески, в которые он сам же и сделал шаг. Разве… правда это то, что он делает? Мысль звучит чуждо. Почти нелепо. Неужели я настолько ослеп, что перестаю видеть всё остальное? Мысль возникает резко, почти болезненно, как будто её вырывают изнутри, не давая времени ни подготовиться, ни отмахнуться. Перестаю замечать людей, которые идут рядом, тех, кто всё это время был рядом, шёл за мной, верил мне… или просто не имел выбора? Неужели я и правда веду их всех туда, откуда уже не будет возврата? Что если всё уже давно выходит из-под контроля, а я слишком упрям, слишком слеп, чтобы это признать? Наверное, впервые за много лет такие мысли появляются в голове Ашриэля, и он впервые позволяет себе не отмахнуться от них сразу, а задуматся. По-настоящему. И это ощущается почти физически неприятно. И самое отвратительное это откуда это всё вообще берётся Мысль всплывает сама, и он уже не успевает её остановить, не успевает оттолкнуть, как делал это всегда. Неужели это… какая-то девица? Он морщится, будто даже внутри себя не хочет произносить это всерьёз. Какая-то упрямая, дерзкая, несносная девчонка из моего же прошлого вдруг оказывается тем, что заставляет меня задуматься? Он резко выдыхает сквозь зубы, и в этом выдохе больше раздражения, чем воздуха. Господи, какой позор.Нет. Точно нет. Он обрывает эту мысль так же резко, как она появилась, почти с усилием, будто отталкивает её физически. Так. Хватит. Надо просто сменить фокус. Надо думать о деле. Надо… Он сбивается. Мысли не выстраиваются так, как должны. Они не подчиняются. Я опять не на том концентрируюсь. Это просто… чёртова ночь. Он не замечает, как тело начинает двигаться само. Как будто ему просто нужно куда-то идти, что-то делать, лишь бы не стоять на месте с этим всем в голове. Его ноги уже сами несут его в душевую комнату где таитсья почти детская надежда, что всё это — все эти мысли, всё, что произошло за последние несколько часов, можно просто смыть водой, стереть так же легко, как смывается грязь с кожи, оставить здесь, в этих стенах, и выйти другим человеком. Ледяная вода обрушивается на него резко, без предупреждения, каплями скатывается по телу, обжигая холодом, но он почти не чувствует этого. Холод не отрязвляет голову Ашриэля как он надеялся. Его тело всё ещё горит. От её поцелуев. От злости. От смущения, которое он не готов в себе признать. От абсурдности всей ситуации, в которой он оказался, и от этого перенасыщения эмоциями, к которым он не привык.На секунду ему начинает казаться, что всё это нереально. Что он уже где-то за гранью. Что он всё-таки умер. Да. Наверное, умер. И это мой персональный ад, вместе с персональным полачем. Эта мысль вызывает у него короткую, почти болезненную усмешку, которая тут же исчезает. После душа он возвращается в каюту, но всё внутри него остаётся таким же напряжённым. ожится, закрывает глаза, пытается заставить себя уснуть, как делал это сотни раз раньше, когда нужно было просто отключиться, восстановиться, не думать. Но сон не идёт. Они возвращаются снова и снова, цепляются за одни и те же моменты, за её слова, за её взгляд, за то, как она стояла так близко, как не отступала, как не боялась.И как только начинает светать, когда в каюту пробирается первый тусклый свет, он резко вскакивает с кровати, будто его выбрасывает из этого состояния. Новый день. А сним приходят новые дела, новые решения и новые беды. И сейчас в его жизни была только одна беда — беловолосая бестия, которая прямо в этот момент стреляла во что-то, а точнее в кого-то из арбалета. Как только Карн поднимается на палубу, его взгляд сразу находит сеньориту Аверисс, будто он и не пытался смотреть куда-то ещё. Это происходит почти автоматически, как рефлекс, от которого невозможно избавиться. Она стоит там, среди шума, ветра и криков, и совершенно не похожа ни на девушек из вылизанного высшего света, ни на пропитого капитана, каким её иногда называют. И уж точно она не похожа на его жену, хотя Карн изначально так упорно пытался свести своё странное, навязчивое притяжение именно к этому. Но это не работает. Она совсем другая. Ни на что не похожая. На ней высокие кожаные сапоги до колена, потёртые, но прочные, словно пережившие не одну бурю. Штаны чуть свободные, затянутые ремнём на бёдрах, и создаётся ощущение, будто они могут в любой момент сползти ниже, но при этом сидят именно так, как должны. Сверху — рубаха, большая, явно не по размеру, слегка просвечивающаяся на свету, потрёпанная временем, но всё ещё сохраняющая какой-то странный, упрямый шарм. Ткань двигается вместе с ветром, рукава развеваются, обрисовывая её руки и тело, создавая этот почти обманчивый эффект, как будто под ней ничего нет. И только жилет, затянутый на её торсе почти как корсет, удерживает весь этот образ на грани, не позволяя ему перейти во что-то совсем уж неприличное. Она выглядит как сумасшедшая нимфа, выброшенная в этот мир, который ей не принадлежит… и в то же время как единственное, что в этом мире сейчас имеет значение. Ашриэль замечает, как она перезаряжает арбалет, как её движения остаются точными. Его взгляд поднимается выше, скользит по её рукам, по линии плеч, по шее… Стоп. Её шея...Чиста. Там ничего нет. Ни следа. Ни намёка. Там, где ещё несколько часов назад были тёмные отметины, его отметины, сейчас чистая кожа, будто ничего и не было. Где?.. на секунду кажется, что кровь в венах просто замирает, будто кто-то резко перекрыл поток. А затем наоборот. Она закипает. Резко, горячо, поднимаясь волной, которая проходит по всему телу. Неужели она… Неужели она и правда пошла к Ремезару? Взгляд цепляется за рубаху. Слишком большая. Не её. Раэля? Нет, это… это невозможно. И всё же взгляд возвращается к этой рубахе снова, и в голове уже выстраивается картина, которую он не просил, не хотел, но которая упрямо возникает. Неужели ей это… нравится? Когти. Экзотика. Этот его странный, почти звериный облик. Серьёзно? Он хмурится сильнее, чем хотел бы. Но он ей совсем не подходит. Мысль звучит слишком уверенно и почти сразу за ней приходит другая. А я что, подхожу? Она проскальзывает в голове так резко, что он на секунду теряется. Это не тот вопрос, который он привык себе задавать. Это не тот вопрос, который он вообще должен задавать. Я… настолько хочу, чтобы ей подходил только я? Надо было остановить её. Но что бы это изменило? Он не хочет отвечать. Потому что ответ ему не нравится. Потому что в этом ответе нет логики. Он не хочет признавать это. Не хочет давать этому форму, имя, смысл. Но внутри что то сдвигаеться. новая мысль уже пускает корни глубже, чем он готов признать. Я гнилой. Мысль приходит неожиданно спокойно, почти отрешённо. Я тварь, Я монстр. И в этом нет истерики, только сухая, холодная констатация, почти такая же точная, как любая из его стратегий. Он всегда таким был. Всегда шёл к своей цели, не оглядываясь, не задавая лишних вопросов, не позволяя себе сомневаться, не думая о том, кто окажется под ногами, если это будет необходимо, если это будет удобно, если это будет частью пути. Он хочет только своё. Идёт только к своей цели. И не видит преград, пока не достигает её. И если кто-то пострадает это не имеет значения. Никогда не имело. Это всегда было частью уравнения, частью расчёта, частью той самой системы, в которой он чувствует себя уверенно. Но именно на этом «но» он спотыкается. Потому что в какой-то момент он ловит себя на том, что внутри него что-то меняется. Его внутренний компас. Тот самый, который всегда указывал только в одну сторону— к разлому, кажеться. нашел новую цель. И теперь стрелка больше не стоит на месте а медленно смещается. Нет… Ашриэль пытаясь остановить это, вернуть всё обратно, заставить стрелку вернуться на прежнее место, туда, где всё понятно, где всё под контролем. Но уже поздно. Потому что теперь он видит куда указывает этот чёртов компас. Не на разлом а на то что вышло из разлома. Лирен Аверрис. Ноги сами несут его вперёд, и он почти не замечает, как пересекает палубу, как проходит мимо людей, как звуки вокруг глохнут, сливаются в фон, потому что всё внимание сужается до одной точки. За несколько быстрых шагов он уже рядом, и в эти секунды, пока расстояние между ними сокращается, его разум, вопреки всему, работает с пугающей чёткостью. Холодные мысли выстраиваются одна за другой, возвращая ему иллюзию контроля. Варианты. Решения. Ходы. Как убрать Ремезара. Как сделать её своей. Как исправить ситуацию. Как удержать контроль. Как изменить курс, если придётся. Как зайти в разлом и выжить. Всё это мелькает в голове почти одновременно, складываясь в привычную, выверенную систему, в ту самую структуру, в которой он привык существовать, в которой нет места сомнениям. И в следующую секунду он уже стоит перед сеньоритой Аверисс. По его лицу невозможно сказать, что он чувствует. Холодная, выверенная маска снова занимает своё место, закрывая всё, что происходит внутри, пряча под собой этот сдвиг, эту трещину, этот новый вектор, который он пока не готов признать вслух. Только едва заметное напряжение в линии губ, почти незаметный изгиб уголка выдаёт его настоящее состояние. Взгляд снова скользит по её шее. И вот тогда он замечает. Тусклые пятна всё же проступают сквозь слой тона, едва заметные, но они есть. Краска возвращается в его лицо, а вместе с ней и что-то ещё. Тело понемногу расслабляется, дыхание выравнивается, мысли, ещё секунду назад готовые разорвать его изнутри, наконец находят опору. Она не была у Ремезара. Это всего лишь макияж. Он почти усмехается, но, как всегда, удерживает это внутри, не позволяя ни одному лишнему движению выдать его состояние. Конечно. Аверисс не настолько глупа, чтобы выйти на палубу с таким… открытым заявлением. И правильно. Холодная часть его сознания тут же подхватывает эту мысль. Не нужно, чтобы весь экипаж знал, чем она занималась. И с кем. Лирен стоит рядом с Элеанор, будто ничего не произошло, будто между ними не было ни ночи, ни слов, ни того, что до сих пор отзывается в его теле. Она держит арбалет легко, почти лениво, но в этом движении нет ни капли неуверенности. Щелчок. Болт уходит вперёд. Прямо в яблоко над головой Сайлена. Сайлен заметно вздрагивает, чуть ли не подпрыгивает на месте, и это вызывает у неё лёгкую, почти игривую реакцию. — Аши, а ты мне арбалет тоже купишь? Я, между прочим, стреляю лучше, чем Элеанор, — говорит она с улыбкой, лёгкой, почти беззаботной, будто это обычный разговор, будто между ними нет ничего, что могло бы нарушить эту простоту. Но в её глазах совсем другое. Там не спокойствие. Там буря. Целая, сдержанная, опасная буря недосказанного, которая ещё не вылилась наружу, но уже ощущается, уже давит, уже висит в воздухе между ними. Сеньор Карн делает шаг вперёд, его голос звучит ровно, почти холодно, без лишних эмоций, но в этой сдержанности чувствуется напряжение: — Сеньорита Аверрис, положите арбалет и пройдёмте со мной в мою каюту. Нам нужно поговорить. — Капитан, — тут же резко поправляет Лирен, даже не оборачиваясь сразу, но в её голосе уже слышится раздражение. — Капитан Аверисс. И нет, мы не пойдём в вашу каюту. Мы пойдём в мою. И через час. Она разворачивается к нему полностью, и её взгляд становится жёстче, почти вызывающим: — Не забывайте, сеньор Карн, это мой корабль. И здесь действуют мои правила. На секунду между ними повисает тишина, плотная, как перед грозой. — Хорошо, — отвечает Ашриэль. Он и правда согласился на эти условия, когда ступил на этот корабль, и формально у него нет причин спорить. Хотя внутри поднимается волна раздражения, почти упрямого желания поставить её на место, сейчас не тот момент.ирен слишком непредсказуема, чтобы рисковать. Она может сказать что угодно, сделать что угодно, и ему сейчас совсем не нужно лишнее внимание экипажа. Её территория — возможно, — холодно отмечает он про себя, разворачиваясь. Но её правила… это уже пусть остаётся в её фантазиях. Он уходит, не добавляя больше ни слова. Проходит час. И вот он уже отворяет дверь её каюты. Лирен сидит на полу, окружённая картами, словно полностью потеряла счёт времени. Листы разбросаны вокруг. Но стоит двери открыться, как она резко поворачивается. Она резко встаёт и за какие-то считанные секунды оказывается вплотную к Ашриэлю так быстро, что он не успевает даже моргнуть. Её близость сбивает дыхание почти мгновенно , жилета больше нет. Она стоит перед ним только в рубашке. Ткань ложится иначе, чем утром, свободнее, мягче, и при каждом её движении едва заметно смещается, создавая ощущение, будто граница между «достаточно» и «слишком» вот-вот исчезнет. Рукава чуть сползают, линия плеч открыта больше, чем должна быть, а сама рубашка словно подчёркивает каждое движение, каждый вдох, каждый поворот тела. Это выглядит… слишком намеренно. Как будто она прекрасно знает, что делает. Как будто специально испытывает его терпение. Его взгляд, несмотря на все попытки удержать его на месте, предательски скользит ниже. Медленно. Почти против его воли.

***

Постаралась написать подлиннее, чтобы охватить весь спектр мыслей. Как вам? И что хотите видеть дальше? Итак, варианты развития: 1. Спокойный, более душевный разговор между ними. (флаф?) 2. Они срываются, напряжение берёт верх, а разговор происходит уже после. ( 18+/душевно) 3. Они срываются, напряжение берёт верх, а разговор происходит уже после. ( просто поцелуи/разговор) 4. Пишите ваш вариант!