Глава 18. Тонкая нить.

Глава 18. Тонкая нить. Шёл шестой день без него, и становилось как будто всё сложнее, запутаннее и очевиднее одновременно, потому что если в первые дни я ещё надеялась на чудо, то теперь просто привыкала к тому, что его нет рядом, и эта привычка пугала меня больше, чем его молчание. Экзамен перенесли на послезавтра, не объясняя причину, и я нервничала ещё сильнее, потому что это означало ещё одну ночь ожиданий и волнений, но в то же время радовалась, что появилось дополнительное время подготовиться, хоть и понимала, что готовиться к музыке, когда внутри всё кипит от обиды, почти невозможно. Я спускалась со ступеней университета, покачивая сумкой в такт шагам, и вдруг весь мир замедлился, потому что у железной калитки стояла его машина, перегораживая часть тротуара так, что некоторые студенты даже ругались вслух, обходя её с недовольными лицами. В голове промелькнуло: мало ли кого он ждёт, мало ли зачем приехал, не обязательно меня, поэтому я шла дальше, обходя машину, не опуская голову, но и не задирая нос, просто оставляя всё как есть, но отойдя от двери всего на пару шагов, я услышала, как хлопнула дверца за спиной, и моё имя раздалось в вечернем воздухе так отчётливо, что я не могла сделать вид, что не заметила. Я замерла на мгновение, узнавая этот голос среди сотни других, и когда повернулась, то увидела его — он стоял у открытой двери, одной рукой придерживая её, а другой сжимая ключи, и в его позе не было ни привычной уверенности, ни вызова, только какая-то неуверенность, которую я не видела в нём никогда раньше. Я уставилась на него, чувствуя, как виски начинают пульсировать, и как бы я ни пыталась изобразить из себя сильную и спокойную, мои розовеющие щёки выдавали меня с головой, поэтому я просто сделала лицо попроще, без вызова и без страха. — Давай просто поговорим, — сказал он. — Без свидетелей. Я зашагала к нему, точнее к двери машины, не глядя на него, но понимая, что он прав — действительно нужно просто поговорить, расставить все точки, потому что молчание уже ничего не лечило, а только делало больнее. Я положила сумку на колени и просто смотрела на дорогу, замечая, что едем мы вовсе не к общежитию и не за город, а наоборот — куда-то вглубь, где я раньше не бывала или бывала, но не запомнила дорогу, но я не спрашивала ни о чём, просто ждала, потому что спрашивать — значило показывать, что мне не всё равно, а он и так это знал. Он свернул к набережной, где однажды мы гуляли за руку, только сегодня был солнечный день, и лучи падали на воду, заставляя её сверкать тысячами маленьких бликов, но внутри у меня не было тепло — внутри всё ещё жила та обида, которую не могли растопить ни солнце, ни его появление. Мы вышли из машины и пошли вдоль парапета, не касаясь друг друга, но и не расходясь слишком далеко, и я смотрела на то, как ветер сдувает с воды мелкую рябь, как на поверхности играют золотые блестки лучей, и думала о том, что этот же самый ветер дул здесь в тот вечер, когда он впервые взял меня за руку, и тогда мне казалось, что ничего лучше в жизни не случалось. Я перевела взгляд на него и не могла оторваться — ветер трепал его светлые волосы, отбрасывая их на лоб, и в этом солнечном свете, без обычной мотокуртки и тёмных стекол, он выглядел почти уязвимым, почти чужим, но таким родным, что у меня перехватило дыхание. Он заметил мой взгляд — я смотрела слишком долго, и он это понял, но ничего не сказал, только задержал на мне свои глаза на секунду дольше, чем обычно, и это молчаливое «я вижу, что ты на меня смотришь» заставило меня отвернуться первой. — Я наговорил лишнего, — сказал он. Я не поворачивалась к нему. — Ты не просто сказал, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты так подумал. Он замолчал, и я поняла, что сбила все его представления об этом разговоре — он, наверное, ждал слёз, истерики, обвинений, а получил холодную констатацию факта, от которой не отмахнуться и не списать на эмоции. — Проблема в том, что ты мне не доверяешь, — продолжила я, поворачиваясь к нему лицом. — Ты не понимаешь, — ответил он сразу, будто только и ждал этого упрёка. — Со мной сложно. Поэтому не каждая выносит мою неспособность делиться. Я молчала, и он добавил, глядя куда-то в сторону: — Поэтому решать тебе. Хочешь видеть меня рядом — оставайся. Рядом с тобой есть варианты, с которыми будет меньше проблем. Я подумала несколько секунд, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее и обидное одновременно, и сказала: — Проблем меньше не значит лучше. Ты сказал, что я зациклилась. — Я был на эмоциях, — ответил он. Мы замолчали. Я смотрела на него и понимала, что он тогда вскипел от ревности и страха, а сейчас пытается извиниться, и я видела, как непросто даётся ему этот разговор, как каждое слово будто вырывают из него силой, и это было не оправданием, но откровением, которого я от него не ждала. Я решила разорвать тишину первой, потому что молчать дальше было тяжелее, чем говорить. — Этим выступлением я сдала зачёт, — сказала я. — Какой? — спросил он. — По физкультуре, — ответила я и начала рассказывать, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбку. — Педагог дала выбор: либо тройка, либо я играю на дне рождения у её сестры. Я немного улыбнулась, и он заметил это. — И что же ты не могла сдать? — спросил он, и в его голосе вдруг появилась та живая нотка, которую я не слышала целую вечность. — Бег? Подтягивания? — И то и то, — ответила я. — И ещё целый список. Он усмехнулся и отвёл взгляд в окно, но я заметила, как его плечи чуть расслабились, будто этот глупый разговор о физкультуре сделал больше, чем все серьёзные слова, сказанные до этого. — А почему скрипка? — спросил он. Мы пошли дальше вдоль парапета, и я начала рассказывать, и слова полились сами собой, будто прорвало плотину, которую я держала все эти дни. — Понимаешь, в одиннадцатом классе меня так задушили этой химией и биологией, — я повернулась к нему, ища в его глазах понимание. — Когда каждый вечер плачешь от того, что ничего не получается, и сидишь зубришь глубоко ночью, а утром не помнишь, в каком часу отключилась. — Я не понимаю, — сказал он. — Я никогда не беспокоился об учёбе. — Вы с Сашей похожи, — усмехнулась я. Он ждал продолжения, и я сказала: — Я ничего не могла сдать, потому что хотела свободы. Просто хотела заниматься тем, от чего внутри становится тепло, а не холодно. Я рассказала, как переписала заявление, указав литературу, и не сказала никому — даже подругам, как мама узнала только в апреле, когда мы сильно поругались, и я выпалила ей правду, и она ошарашенно замолчала, а потом действовала молчанием, надеясь, что я одумаюсь, но я упёрлась и сдала экзамены хорошо и поступила без проблем. Он слушал, не перебивая, а потом сказал: — У тебя хорошо получается. — Да брось, — отмахнулась я. — Я постоянно ошибаюсь. — У вас программа была своя? — спросил он осторожно. — Мы сами придумали, — ответила я, а потом спросила хитро, чувствуя, как внутри просыпается что-то тёплое и почти забытое: — А что, тебе что-то понравилось? Он усмехнулся, но не колко, а как-то смущённо, будто сам от себя не ожидал. — А про нитку, — сказал он и замолчал, будто это было признанием. — Говори уже, — подтолкнула я. — Ты выбрала, — договорил он. — Да, — сказала я, и мой голос стал тише. — Знала, что ты её точно услышишь. Он посмотрел на меня долгую секунду, потом наклонился и начал целовать — осторожно, почти невесомо, будто боялся, что я исчезну, если нажмёт чуть сильнее. Я сначала не отвечала, потому что внутри всё ещё жила обида и страх снова поверить, но потом задышала чаще и ответила, и он отстранился и прошептал мне в губы: — Я скучал. Я не ожидала от него такого откровения — он никогда не говорил ничего подобного, и от этого слова прозвучали громче любых признаний, поэтому я прильнула к нему снова, немного глубже, но всё так же нежно, и в этом поцелуе не было ни спешки, ни жадности — только усталость от разлуки и облегчение от того, что она закончилась. Когда мы отстранились, я смотрела на него во все глаза, как будто не видела сотню лет, боясь, что если отвернусь, то он исчезнет и всё окажется сном. Ветер снова шевельнул его волосы, и я заметила, как одна прядь упала ему на лоб, и он не убрал её, и это маленькая деталь, которую он обычно не замечал, вдруг стала такой важной, что я запомнила её навсегда. — Как сдала? — спросил он. Я выдохнула, чувствуя, как внутри всё обрывается от неловкости. — Значит, Саша всё рассказала, — сказала я. Он молчал, и это было ответом. — Перенесли на послезавтра, — добавила я. — Я заеду завтра, — сказал он, но это прозвучало не как вопрос, а как обещание, и я кивнула, потому что не хотела, чтобы он передумал. Мы поехали обратно, и я поглядывала на него украдкой, думая, что ждала этого момента все шесть дней, представляла его сотни раз по-разному, но реальность оказалась проще и тяжелее одновременно — без громких слов, без клятв, просто его голос, сказавший «я скучал», и его губы, которые помнили меня, даже когда он делал вид, что всё кончено. Было ещё светло, и я бы хотела пригласить его подняться, но помнила, что там Рита, да и как-то не решалась просто предложить — между нами так и осталась эта недоговорённость, которую не мог стереть один поцелуй на набережной. — Пока, — сказала я, открывая дверцу. — Пока, — ответил он, и я вышла, закрыв за собой дверь, чувствуя, как земля снова обретает твёрдость под ногами. Меня окрылял этот разговор, но я думала о том, что говорила сегодня без разбора, слишком много о себе и ничего не спросила про него, не узнала, как он жил эти дни, что чувствовал, почему молчал так долго, но главное — он был снова рядом, и этого пока хватало, чтобы не сходить с ума от счастья и страха одновременно. Я отошла от машины на несколько шагов, и только когда он завёл двигатель и сверкнул фарами, я позволила себе обернуться и посмотреть ему вслед, но он уже уезжал, оставляя меня одну на тротуаре с тёплым ветром в волосах и с ощущением, что сегодняшний день изменил что-то очень важное, хотя я ещё не понимала, что именно.