Благодарность

Гордость и отчаяние Финголфина, достигшие своего пика перед лицом неминуемой смерти, сменились чередой потрясений, которые не могли присниться даже в чертогах Мандоса. В тот миг, когда огромная стопа Моргота зависла над ним, Финголфин не чувствовал страха. Его захлестнула ледяная ясность. Он сделал всё, что мог: семь раз ранил Валу, заставив того вопить от боли. Он уходил непобежденным духом, принимая смерть как финальную точку в своей великой песне, ощущая в этот момент лишь смрад серных испарений, тень, закрывающую небо, и тяжесть судьбы, готовящейся раздавить его тело. Когда небо расколол рев дюз, Финголфин решил, что это Эру Илуватар или, как минимум, Тулкас обрушился на Арду, чтобы лично покарать Врага. Ослепляющее благоговение охватило его: — «Неужели Валар услышали? Неужели это свет, чище сияния Дерев, пришел за мной?» Его разум, привыкший к магии и песням, воспринял грохот металла и пламя как высшее чудо, перед которым меркнет даже мощь нолдор. То, что железный исполин сделал с Морготом, вызвало у Финголфина когнитивный диссонанс. Он видел, как Темного Валу, ужас Арды, хватают за шиворот, как нашкодившего орка. Он ощутил дикую, нелепую смесь радости и замешательства, глядя, как тот, кто претендовал на владение миром, болтает ногами в воздухе, пока железная ладонь методично «вколачивает» в него осознание его никчемности. Сакральный трепет перед Морготом исчез навсегда. На его месте осталась только жалость к существу, которое только что отшлепали на глазах у всего Анфауглит. Когда открылся люк и вышла девушка, мир Финголфина окончательно рухнул. Исполин не был посланником небес. Это была железяка. Сложная, гениальная, пахнущая гарью и маслом, как гномьи кузни, но — мертвая материя. Не чудо, а ремесло. Его, Верховного Короля, спас не бог, а девчонка, почти подросток с грязным лицом. Рейнджер в засаленном комбинезоне, для которой этот божественный колосс — просто рабочий инструмент, доспех, транспорт. Финголфин испытал глубокое, жгучее смущение, смешанное с горьким смешком. Весь его героический пафос, вся его дуэль с богом Тьмы были прерваны «девчонкой» на большой смазанной машине. Вставая, опираясь на её руку, он чувствовал себя не героем легенд, а ребенком, чей игрушечный меч — лишь острая полоска стали по сравнению с энергией дюз. Но он был жив. Моргот позорно сбежал, потирая задницу. И это сделала она. * * * Финголфин стоял, пошатываясь. Его взор, прежде затуманенный предсмертной мукой, прояснился. Глядя на эту юную спасительницу, он ощутил волну такой горячей и искренней благодарности, какую не испытывал даже к Валар в дни их былого величия. И не только это чувство. Его благородное сердце, привыкшее к высоким песням и суровым клятвам, было поражено милосердием действия. Финголфин осознал нечто, что перевернуло его представление о войне. Эта «девчушка», обладая мощью, способной превратить Ангбанд в пыль, выбрала путь наказания, а не уничтожения. Она не стала уподобляться Морготу в его жажде крови. Она просто выпорола его, как вздорного ребенка, лишив его главного оружия — страха. В этом жесте было больше чистоты, чем во всех битвах за Белерианд. Она не осквернила свою машину смертью, она просто указала Тьме на её место. Также его изумила и сила ее оружия. Эльфийский король, чей народ славился мастерством в ковке мечей и огранке камней, смотрел на колосса с трепетом ученика перед мастером. Он видел в переплетении кабелей, поршней и сияющих дюз высочайшую поэзию разума. Гномьи механизмы казались детскими игрушками по сравнению с этим совершенством. Он чувствовал запах озона и масла как благовония новой, неведомой ему цивилизации, где мысль кует металл, подчиняя себе законы звезд. Но больше всего его потрясла сама девушка. Чумазое лицо, руки в масле, помятый комбинезон — и эта непоколебимая уверенность в глазах. Она управляла колоссом из стали так же естественно, как эльф ведет коня. Финголфин видел в ней равную — не по происхождению, но по силе духа. Она пришла из бездны небес не за славой, а чтобы выполнить работу, и сделала это с невероятной легкостью. Он, верховный король, был готов склонить голову перед этой юной «владычицей машин». Его переполняло сильнейшее, яркое восхищение: — «Мы пели песни о свете звезд, а она пришла в доспехе из этого света, чтобы спасти меня».