Часть 12 | Приз

Ландо открыл дверь своей квартиры в Монако и замер на пороге. Воздух внутри был другим. Пахло резиной, гоночным топливом и чем-то ещё — тем самым горько-древесным ароматом, который преследовал его в снах. Он закрыл дверь, повесил ключи, прошёл в гостиную. Она сидела на диване. В гоночном комбинезоне. Том самом — синем, с белыми полосами, с номером 9 на груди и на рукавах. Комбинезон был расстёгнут до пояса, рукава стянуты и болтались на запястьях, открывая предплечья. Волосы растрёпаны, на скуле — тонкая полоска грязи, которую она не заметила или не захотела смывать. Она пахла трассой. Пахла скоростью. Пахла победой. На журнальном столике перед ней стоял кубок. Тяжёлый, тёмный металл, такая же гравировка, как в прошлый раз, но другая дата. Сегодняшняя. Она гонялась сегодня. Пока он сидел в офисе McLaren, выслушивая крики Зака, она была там. На закрытой трассе. И выиграла. На полу, у её ног, валялся букет. Роскошные красные розы, перевязанные чёрной лентой, рассыпавшиеся по паркету, потому что она, видимо, даже не потрудилась поставить их в вазу. Она смотрела на него. Усталая, с тёмными кругами под глазами, с грязью на скуле, с комбинезоном, который она даже не сняла после гонки. И улыбалась. — Здравствуй, Ландыш, — сказала она, и голос был хриплым после долгого дня за рулём. Ландо не ответил. Он шагнул к ней, опустился на колени перед диваном, взял её лицо в ладони. Посмотрел в стальные глаза, которые сейчас были скорее серыми — выцветшими от усталости, но всё ещё горящими. — Ты пахнешь гонкой, — сказал он. — Я только с трассы, — она прикрыла глаза, когда его пальцы скользнули по её скуле, стирая грязь. — Сразу к тебе. Даже душ не успела принять. Он поцеловал её. В этом поцелуе был вкус пота и резины, бензина и победы. Она пахла безумием — тем самым, которое заставляло её входить в повороты на грани смерти и выходить с победой. Ландо целовал её жадно, чувствуя, как усталость отступает перед чем-то более древним, более важным. Он расстегнул замок комбинезона до конца. Потянул ткань вниз, открывая её плечи, грудь, живот. Она не помогала, не мешала — просто сидела, откинувшись на спинку дивана, позволяя ему делать всё, что он захочет. Комбинезон упал на пол, рядом с розами. Под ним ничего не было. Ландо провёл руками по её телу, чувствуя под пальцами следы от ремней безопасности — красные полосы на ключицах, на бёдрах. Её тело хранило память о гонке, и он читал эту память, как открытую книгу. — Идём, — сказал он, поднимая её на руки. — Ты заслужила душ. В душе он мыл её медленно, тщательно. Вода стекала по её спине, смывая грязь и пот, и Ландо водил мочалкой по каждому сантиметру, не пропуская ни шрама, ни синяка. Она стояла, опираясь руками о кафельную стену, и молчала. Потом он прижался к ней сзади, вошёл медленно, чувствуя, как её тело принимает его — усталое, расслабленное, но всё ещё горячее. Он двигался плавно, не торопясь, и она не стонала, не шептала — только дышала тяжело, уткнувшись лбом в прохладный кафель. Он кончил, чувствуя, как она сжимается вокруг него, и замер, не выходя. Он смотрел на это и чувствовал, что это — самая прекрасная картина, которую он видел в жизни. Не подиум, не клетчатый флаг, не шампанское. Он выключил воду, обернул её в большое махровое полотенце, поднял на руки и отнёс в спальню. Она заснула мгновенно. Как только её голова коснулась подушки, глаза закрылись, дыхание стало ровным, и она провалилась в сон, даже не успев улыбнуться. Ландо укрыл её одеялом, поправил влажные волосы, разметавшиеся по подушке. Она спала. Настоящая, живая, уставшая до предела после гонки, которую он никогда не увидит. И она пришла к нему. Не в свой дом, не в отель. К нему. Ландо сидел на краю кровати, смотрел на неё, слушал её дыхание. Потом встал, на цыпочках вышел из спальни, притворил дверь. В гостиной его ждали розы. Они лежали на полу там, где он их оставил, — красные лепестки на тёмном паркете, чёрная лента, смятая и растоптанная. Ландо собрал букет, нашёл вазу, налил воды. И только когда начал ставить цветы, заметил записку. Маленький квадратный листок, зажатый между стеблями. Он развернул его и прочитал. Аккуратный, мужской почерк. Уверенный. Дорогой. «От сэра Льюиса Хэмилтона — пилоту, вновь уделавшему меня в Спа. С нетерпением жду реванша. Твой самый быстрый соперник. Л.» Ландо смотрел на записку, не веря своим глазам. Льюис Хэмилтон. Сэр Льюис Хэмилтон. Семикратный чемпион мира. Легенда. Гонщик, которого он боготворил с детства. И она. Она уделала его в Спа. На закрытой трассе. В гонке, о которой никто не узнает. Льюис Хэмилтон прислал ей цветы с запиской, в которой признавал своё поражение. Ландо сел на диван, держа записку в руках. Она гонялась с Льюисом. Она выиграла у Льюиса. И приехала к нему, даже не сняв комбинезон. Он представил их на трассе — её чёрную машину с девяткой и машину Льюиса, которая, наверное, тоже была непохожа на те, что видели зрители Формулы-1. Две легенды, несущиеся бок о бок на неизвестной трассе. И она выиграла. Ландо усмехнулся. Потом убрал записку в ящик стола — туда, где уже лежали её записки, её подсказки, её следы в его жизни. Решать, что делать с этим знанием, он будет потом. Не сейчас. Сейчас она спит в его кровати, и это важнее, чем все Льюисы Хэмилтоны мира. Он взял записку, посмотрел на неё ещё раз. Потом сжёг. Зажигалка нашлась на кухне, листок вспыхнул и превратился в пепел, который Ландо смыл водой в раковине. Никто не должен знать. Ни Зак, ни Оскар, ни журналисты. Это её мир. Её победы. Её секрет. Он вернулся в гостиную, взял с полки книгу — детектив, который начал читать ещё месяц назад и никак не мог закончить, — налил стакан апельсинового сока и вышел на террасу. Ночь была тёплой, Монако сверкало огнями внизу, яхты в порту покачивались на лёгкой волне. Ландо сел в кресло, открыл книгу, но не читал. Смотрел на море, слушал тишину, чувствовал, как внутри разливается странное, непривычное спокойствие. Она спит в его кровати. Она выиграла гонку у Льюиса Хэмилтона. Она пришла к нему. Она выбрала его. Ландо сделал глоток сока, перевернул страницу, которую не читал, и улыбнулся в темноту. В спальне было тихо. Он заглянул через час — она не пошевелилась, только волосы высохли и разметались по подушке пушистым облаком. Ландо поправил одеяло, коснулся губами её лба. — Спи, — прошептал он. — Завтра будет новый день. Новые гонки. Новые победы. Она не ответила. Только вздохнула во сне и повернулась на бок, подтягивая колени к груди. Ландо вернулся на террасу, закрыл дверь спальни, чтобы свет не проникал внутрь. Сел в кресло, открыл книгу. На этот раз действительно начал читать. Он читал до полуночи, пока глаза не начали слипаться. Потом встал, потянулся, посмотрел на звёзды. Где-то там, за горизонтом, есть трассы, о которых он не знает. Гонки, о которых не пишут в новостях. Соперники, чьи имена никогда не появятся в турнирных таблицах. И среди них — она. Гроссмейстер. Русская ведьма. Его Мира. Он улыбнулся, погасил свет на террасе, вернулся в спальню. Она спала, раскинувшись на его половине кровати, и Ландо аккуратно подвинулся на край, чтобы не разбудить её. Положил голову на подушку рядом, вдохнул запах её волос — шампунь, трасса, победа. — Спокойной ночи, Ландыш, — прошептала она вдруг, не открывая глаз. Ландо замер. — Я думал, ты спишь, — сказал он тихо. — Сплю, — её голос был сонным, вязким. — Но чувствую, когда ты рядом. Она протянула руку, нащупала его ладонь, сжала пальцы. — Не уходи, — прошептала она. — Никуда не уйду, — ответил он, переплетая их пальцы. Она уснула снова, и Ландо лежал рядом, смотрел в потолок, чувствуя тепло её руки в своей. Он думал о чёрной ливрее с номером 9, о записке Льюиса, о её победах, о которых никто никогда не узнает. О том, что она приходит к нему после каждой гонки — победившая, уставшая, настоящая. И о том, что завтра она, возможно, исчезнет. И вернётся снова. Всегда возвращается. Он закрыл глаза и провалился в сон, чувствуя её дыхание рядом. И это было лучше, чем любой приз. Лучше, чем подиум. Лучше, чем победа. Она была здесь. И это было всё, что ему нужно. Утро началось с пустоты. Ландо протянул руку, ожидая нащупать тепло её тела, но пальцы сомкнулись на холодной простыне. Сердце ёкнуло — привычный страх, что она снова исчезла, не попрощавшись. Но потом он услышал шум воды в душе. Он откинулся на подушку, улыбнувшись закрытыми глазами. Она здесь. Не сбежала. Моется в его душе, пользуется его шампунем, оставляет свои вещи на его полотенцах. Он не стал вставать. Лежал, слушал, как вода шумит за стеной, и чувствовал странное, непривычное спокойствие. Она выйдет сама. Он будет ждать. Вода стихла. Дверь ванной открылась, и Ландо прикрыл глаза, делая вид, что спит. Её шаги были босыми, почти бесшумными. Он чувствовал её запах — влажный, свежий, с нотками его геля для душа. Она подошла к кровати, и он услышал, как полотенце упало на пол. Потом её тело опустилось на него. Она оседлала его бёдра, мокрая, горячая, и Ландо открыл глаза. Она сидела на нём верхом, абсолютно голая, волосы влажными прядями падали на плечи, капли воды стекали по груди, по животу, на его кожу. Она улыбалась. — Доброе утро, Ландыш, — прошептала она, наклоняясь к его губам. Он хотел ответить, но в этот момент телефон на тумбочке завибрировал. Экран засветился: Карлос Сайнс. Ландо потянулся к трубке, но она перехватила его руку, удерживая на месте. — Не отвечай, — прошептала она, скользя бёдрами по его паху. Он уже был твёрдым, и она чувствовала это. — Он не отстанет, — выдохнул Ландо, всё же беря телефон. — Если я не возьму трубку, он приедет. Она усмехнулась, приподнялась на коленях, взяла его член в руку и медленно опустилась. Ландо закусил губу, нажимая кнопку ответа. — Ландо! — голос Карлоса был полон драмы. — Ты не поверишь, что случилось! Вчерашнее свидание было катастрофой! Она сказала, что я слишком много говорю о гонках! Мира начала двигаться. Медленно, дразняще, её бёдра описывали круги, и Ландо чувствовал каждое миллиметровое движение, каждое сокращение мышц вокруг него. — Это… ужасно, — выдавил Ландо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пригласил её в ресторан, самый дорогой в Монако, а она заказала салат! Просто салат! Кто ходит в ресторан и заказывает салат?! Мира наклонилась, провела языком по его ключице, потом по шее. Её губы коснулись его уха, и она прошептала: — Ты такой напряжённый, Ландыш. Расслабься. — Я на диете, — сказал Ландо в трубку, не понимая, что отвечает Карлосу. — Что? Ты на диете? С каких пор? Мира ускорилась. Её бёдра двигались быстрее, ритмичнее, и Ландо вцепился в простыни, чтобы не застонать. — Карлос, я перезвоню, — сказал он быстро. — Но я ещё не рассказал самое главное! Она сказала, что я выгляжу старше своих лет! Старше! Ты представляешь?! Мира сжалась вокруг него, и Ландо понял, что больше не может. Он нажал отбой, швырнул телефон на кровать, перевернул её на спину одним движением. — Что ты… — начала она, но он уже вошёл в неё снова, нависая сверху, не давая пошевелиться. — Сегодня я веду, — прорычал он, и в голосе не было и тени сомнения. — Полностью. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах вспыхнуло удивление, смешанное с одобрением. — Веди, — прошептала она. Он двигался жёстко, быстро, не давая ей ни секунды передышки. Он хотел стереть с её лица эту дразнящую улыбку, хотел, чтобы она забыла, как пыталась заставить его стонать в телефон. Сегодня он был хозяином положения. Она кончила первой, вцепившись ему в плечи, и он смотрел, как её лицо искажается от удовольствия, как она запрокидывает голову, открывая шею. Он кончил следом, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, принимая всё. Он рухнул рядом, тяжело дыша. Она повернулась к нему, провела пальцем по его груди. — Ревнивый, — сказала она тихо. — Что? — он открыл глаза. — Ты ревновал к телефону. К Карлосу. — Я не ревную к Карлосу, — фыркнул Ландо. Она улыбнулась, ничего не ответила, встала и пошла на кухню. Ландо смотрел ей вслед, на её обнажённую спину, на то, как солнечный свет падает на её плечи, и чувствовал, что она права. Он ревновал. К телефону, к её времени, к её мыслям. Ко всему, что отвлекало её от него. Он встал, натянул штаны и пошёл за ней. Они завтракали на террасе. Она надела его рубашку — огромную, сползающую с плеча, — и ела тосты с авокадо, глядя на море. Ландо сидел напротив, пил кофе, смотрел на неё и чувствовал, что это нормально. Это правильно. Это то, что он хочет иметь каждое утро. — Ты сегодня уйдёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Она посмотрела на него поверх чашки. — Хочешь, чтобы я осталась? — Хочу, — сказал он честно. Она улыбнулась, поставила чашку. — Могу остаться до вечера. Дела подождут. Ландо кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. К обеду она готовила. Ландо сидел на барном стуле, наблюдал, как она режет овощи, помешивает соус, двигается по кухне с той же грацией, что и на трассе. Он смотрел на её руки — сильные, уверенные, — и думал о том, что эти руки держали руль на скорости за триста, а сейчас режут помидоры для его обеда. И потом вспомнил. — Льюис, — сказал он, и её рука замерла над кастрюлей. — Что Льюис? — Цветы. Записка. Ты вчера принесла букет от Льюиса Хэмилтона. Она медленно опустила нож, повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но в глазах зажглись огоньки. — Ах, это, — сказала она небрежно. — Да, мы гонялись в Спа. Я выиграла. Он прислал цветы. Что тут такого? — Он назвал тебя пилотом, который его уделал, — Ландо не мог скрыть напряжения в голосе. — Он ждёт реванша. — Ждёт, — она кивнула. — И получит. В следующий раз. — Ты часто с ним гоняешься? — Иногда. Он участвует в закрытых сериях. Один из лучших. — Она взяла нож, продолжила резать овощи, но уголки её губ поднялись в лёгкой улыбке. — Ты ревнуешь, Ландыш? — Я не ревную, — сказал он слишком быстро. Она рассмеялась — тихо, низко. — Ревнуешь, — она отложила нож, повернулась к нему, опираясь спиной о столешницу. — Мой господин Ландыш ревнует к семикратному чемпиону мира. Это так мило. — Я не… — Ты краснеешь, — перебила она, и в её голосе появились дразнящие нотки. — Ты думаешь, что Льюис может быть мне интересен? Что я могу предпочесть его тебе? — Я этого не говорил, — Ландо сжал челюсть. — Ты это подумал, — она сделала шаг к нему, и в её походке появилось что-то кошачье, опасное. — Ты сидишь там, на своём стуле, сжимаешь кружку, и в твоих глазах — ревность. Чистая, зелёная, мужская ревность. Она подошла вплотную, встала между его ног, провела руками по его плечам. — Хочешь знать, что я думаю о Льюисе? — прошептала она. — Он великий гонщик. Один из лучших в истории. С ним интересно гоняться, потому что он никогда не сдаётся. Он заставляет меня быть быстрее, сильнее, жёстче. За это я его уважаю. Ландо смотрел в её глаза, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и жаркое. — Но, — она наклонилась, её губы коснулись его уха, — если бы мне был нужен Льюис, я бы сейчас была в его доме. В его постели. На его кухне. Она отстранилась, и в её взгляде было что-то дьявольское. — А я здесь. В твоей рубашке. На твоей кухне. Готовлю тебе обед. Она развернулась, вернулась к плите, как будто ничего не случилось. Соус на плите булькал, овощи ждали своей очереди. Ландо сидел, глядя на неё, чувствуя, как пульс постепенно возвращается к норме. Он хотел сказать что-то остроумное, хотел ответить, доказать, что он не ревнивый, не собственник, не тот, кто боится потерять. Но она была права. Он ревновал. К Льюису, к Карлосу, к трассе, к каждой секунде её жизни, которую проводил без него. Он молча встал, взял свою тарелку и пошёл к обеденному столу. Она посмотрела на него, улыбнулась краем губ, и в этой улыбке было всё: и любовь, и насмешка, и знание, что он её никуда не отпустит. И что она не хочет уходить. Он сел за стол, она принесла пасту, села напротив. Они ели молча, но тишина была не тяжёлой — уютной, как одеяло зимним вечером. — Ландо, — сказала она, когда тарелки опустели. — Что? — Ты лучший, — сказала она просто. — Не потому, что быстрее всех. А потому, что ты мой. Он посмотрел на неё. Стальные глаза смотрели в ответ, и в них не было игры. Только правда. Ландо улыбнулся. — Идём, — сказал он, вставая. — Поможешь мне помыть посуду. Она рассмеялась, встала, пошла за ним на кухню. И Ландо, стоя у раковины, чувствуя её руки на своей талии, её дыхание на своей шее, понял, что ревность — глупая штука. Потому что она здесь. С ним. В его рубашке. На его кухне. И никуда не уйдёт. По крайней мере, сегодня.