Часть 13 | Добро пожаловать в мой мир

Вечером она взяла его за руку. — Пойдём, — сказала просто, без объяснений, и Ландо, не задавая вопросов, позволил увести себя. Она бросила ему ключи от его же машины, села за руль сама. Ландо занял пассажирское кресло, наблюдая, как она уверенно выруливает из подземного паркинга, как пальцы обхватывают руль — не двумя руками, как он привык, а левой, на два часа, расслабленно, будто она всю жизнь только этим и занималась. Впрочем, так оно и было. — Мы куда? — спросил он, когда они выехали на трассу. — Увидишь. — Мира, ну скажи… — Ландыш, — она бросила на него быстрый взгляд, и в глазах блеснул знакомый опасный огонёк, — если ты не перестанешь задавать вопросы, я остановлю машину и заклею тебе рот. И не тем, чем ты подумал. Ландо закрыл рот. И улыбнулся. Они ехали больше двух часов. Дорога вилась через холмы, потом ушла в лес, потом петляла по серпантину, который Ландо не узнавал. Она отмахивалась от его вопросов небрежным «увидишь», и он смотрел на её профиль, подсвеченный огнями приборной панели, и чувствовал, как внутри нарастает странное, почти детское волнение. Она везла его туда, куда не пускала никого. В свой мир. Когда машина наконец остановилась, Ландо не сразу понял, где они. Лес вокруг, тишина, только ветер шумит в кронах. И впереди — свет. Мягкий, тёплый, разливающийся по асфальту широкой полосой. Она вышла из машины, он следом. Взяла его за руку и повела вперёд, между деревьями. Ландо увидел трассу не сразу. Сначала только огни — длинная цепочка фонарей, уходящая в темноту. Потом асфальт — чёрный, свежий, ещё хранящий дневное тепло. Потом боксы. Они просыпались, как живые: в окнах зажигался свет, откуда-то доносился звук инструментов, запах резины и масла стал гуще, плотнее. Она остановилась на краю пит-лейн, повернулась к нему. — Добро пожаловать в мой мир, Ландыш. Он смотрел на трассу, на боксы, на огни, уходящие в бесконечность. Здесь не было трибун, не было камер, не было рекламных щитов. Только асфальт, лес и тишина, которую иногда нарушал рёв мотора где-то вдали. — Где мы? — спросил он, и голос прозвучал тише, чем он хотел. — Моя трасса, — она не отпускала его руку. — Частная. О ней знают человек двадцать во всём мире. Здесь нет камер, нет зрителей, нет правил. Только гонка. Ландо смотрел на неё. На её профиль, освещённый огнями боксов. На стальные глаза, которые сейчас были спокойны, почти нежны. — Ты привезла меня сюда, — сказал он. — Я привезла тебя сюда, — подтвердила она. — Ты хотел увидеть мой мир. Вот он. Она повела его дальше. Между боксами, мимо открытых ворот, за которыми он видел силуэты машин — низких, широких, с хищными обводами. В одном из боксов горел яркий свет, и Ландо замер. Машина. Чёрная. Та самая, что на видео. Абсолютно чёрная ливрея, без единого пятна цвета, без логотипов, только номер — белая девятка на носу. Она стояла на домкратах, колёса сняты, механики копошились вокруг, но когда они вошли, все замерли. Ландо узнал их. Не по именам — по взглядам. Те же лица, что он видел на закрытом брифинге. Матёрые волки. Легенды, которых не знает никто. Они смотрели на него, и в их глазах было уважение. Не к нему — к ней. К тому, что она привела его сюда. — Это он? — спросил один из механиков. Тот самый, что рассказывал о Гроссмейстере полгода назад. — Он, — ответила она, и в голосе не было сомнений. Механик кивнул, улыбнулся уголком рта. Ландо не знал, что ответить. Он смотрел на машину, на её чёрные обводы, на номер девять, на механиков, которые работали на ней с той же одержимостью, с какой механики McLaren работали на его машине. Но здесь не было спонсоров, не было прессы, не было правил. Только скорость. — Хочешь посмотреть? — спросила она. — Что? — Мою работу. Она подвела его к стене, где на огромном экране висела телеметрия. Графики, цифры, траектории. Ландо смотрел, и мир вокруг перестал существовать. Она показывала ему повороты. Рассказывала о точках торможения, о том, как асфальт меняется в зависимости от температуры, как шины ведут себя на этом покрытии, как двигатель выходит на пик мощности. Она говорила на языке, который он понимал лучше любого другого, и Ландо слушал, забывая дышать. — Это твоя трасса? — спросил он, когда она замолчала. — Моя, — она кивнула. — Я проектировала её с несколькими друзьями. Каждый поворот, каждый радиус, каждое покрытие. Ландо смотрел на экран, на идеальные линии, на графики, которые он мог бы изучать часами. — Ты хочешь, чтобы я проехал по ней? — спросил он, чувствуя, как сердце ускоряется. Она посмотрела на него, и в её глазах зажглось что-то новое. — Не сегодня, — сказала она тихо. — Сегодня я просто хочу показать тебе, где я бываю, когда меня нет с тобой. Она взяла его за руку, повела к выходу из бокса. — Пойдём. Я покажу тебе трассу. Они шли по пит-лейн, и она рассказывала. О гонках, которые здесь проходили, о соперниках, которые приезжали со всего мира, чтобы бросить вызов себе. О победах и поражениях, о том, как разбила машину в том повороте, который она показывала ему на телеметрии. Ландо смотрел на неё, на трассу, уходящую в темноту, на огни боксов, отражающиеся в её глазах. Мир, в который она его привела, был жестоким, опасным, безжалостным. Но в этом мире она была королевой. И она выбрала его. — Можно задать вопрос? — сказал он. — Задавай. — Почему я? Почему ты выбрала меня? Она долго молчала. Потом подняла руку, коснулась его щеки. — Потому что ты единственный, кто не побоялся меня, — сказала она. — Ты искал меня полгода, когда все остальные сдались на второй день. Ты принял меня такой, какая я есть, со всеми моими секретами, с моим миром, с моим безумием. Ты не пытался меня изменить. Ты просто… был рядом. Каждый раз, когда я возвращалась. Она улыбнулась. — И потому что ты называешь меня «Мира». Не Гроссмейстер, не «Русская ведьма», не легенда. Просто Мира. Для меня это важнее всех титулов. Ландо смотрел на неё, и в груди разливалось тепло, которое он не мог объяснить словами. — Я не знаю что сказать. Люблю наверное подходящее слово для того, что я сейчас чувствую, — сказал он. Она замерла. На секунду, на две. Потом её лицо расплылось в улыбке — той самой, настоящей, которую он видел только в самые редкие, самые интимные моменты. — Я знаю, Ландыш, — прошептала она. — Я тоже. Она поцеловала его. Медленно, глубоко, и в этом поцелуе было всё: трасса и скорость, победы и поражения, её мир и его. Два мира, которые наконец соединились. — Пойдём, — сказала она, отстраняясь. — Я покажу тебе кое-что ещё. Она привела его в маленькое здание за боксами. Внутри была комната — не похожая на офис или технический центр. Диван, кресла, стены, увешанные фотографиями. Ландо подошёл ближе. Фотографии были старыми. Она — подросток в гоночном комбинезоне, держащая кубок, который больше её торса. Она — на подиуме в семнадцать лет, с лицом, на котором написано: «я здесь, чтобы побеждать». Она — с командой, с механиками, которые смотрят на неё с восхищением и страхом. И одна, самая новая: она стоит на этой трассе, обнимает шлем, и на заднем плане — чёрная машина с номером девять. Ландо смотрел на фотографии, на её жизнь, которую она скрывала от всех. И вдруг понял. — Это не просто комната, — сказал он. — Это твой музей. Твоя память. Она подошла к стене, сняла одну фотографию. На ней она стояла на подиуме, держала кубок, и рядом с ней был мужчина — пожилой, седой, с жёстким лицом и добрыми глазами. — Мой первый наставник, — сказала она. — Он научил меня всему. Сказал, что скорость не в ноге на педали, а в голове. И что настоящий гонщик никогда не сдаётся. Она повесила фотографию на место, повернулась к Ландо. Ландо подошёл, обнял её. Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди. Они вышли из комнаты, когда за окнами стало светать. Трасса просыпалась, механики уже вовсю работали в боксах, где-то взревел двигатель, и Ландо почувствовал знакомую дрожь в теле. — Скоро гонка, — сказал он. — Скоро, — она кивнула. — Но не сегодня. Сегодня я просто хотела, чтобы ты увидел. Она взяла его за руку, повела к машине. Уже у двери остановилась, повернулась к нему. — Ландыш, — сказала она. — То, что ты видел здесь… это не должно выйти за пределы трассы. — Я знаю, — он сжал её руку. — Твои секреты — мои секреты. Она улыбнулась, поцеловала его в уголок губ. — Умный мальчик. Поехали домой. Она снова села за руль, и Ландо смотрел, как она ведёт машину по серпантину, как пальцы легко касаются руля, как глаза следят за дорогой. Он думал о том, что увидел сегодня: её мир, её трассу, её жизнь, которую она хранила от всех. И она открыла её ему. — Мира, — сказал он, когда они выехали на трассу. — М-м-м? — Спасибо. Она бросила на него быстрый взгляд, улыбнулась. — За что? — За то, что показала. За то, что доверилась. Она помолчала, потом положила руку ему на колено, сжала. — Ты заслужил, Ландыш, — сказала она тихо. — Ты заслужил больше, чем просто мой мир. Ты заслужил всё. Они ехали в тишине, и Ландо смотрел на дорогу, на лес за окном, на её профиль, подсвеченный утренним солнцем. И чувствовал, что это только начало. Что впереди — новые трассы, новые гонки, новые победы. И она будет рядом. Всегда. Когда они въехали в Монако, солнце уже поднялось высоко, заливая город золотым светом. Она остановила машину у его дома, заглушила двигатель. — Мне пора, — сказала она. Ландо знал. Знал, что она уйдёт, растворится, вернётся в свой мир, который теперь стал немного и его миром. Но знал и то, что она вернётся. Всегда возвращается. — Увидимся на трассе? — спросил он. Она улыбнулась, и в её глазах блеснула сталь. — На какой? — На любой, — он наклонился, поцеловал её. — На любой, где ты будешь. Она вышла из машины, и Ландо смотрел, как она уходит — лёгкая, быстрая, неуловимая. Как призрак, который становится явью только тогда, когда сама этого хочет. У двери она обернулась. — Ландыш! — крикнула она. — Что? — Готовься к Спа. Я буду смотреть. И исчезла. Ландо сидел в машине, сжимая руль, чувствуя запах её духов на подголовнике. Он улыбнулся, вышел, захлопнул дверь. В Спа он будет быстрее всех. Потому что теперь он знал, что она смотрит. Что она верит в него. Что она показала ему свой мир, и этот мир был прекрасен в своей безумной, опасной, безжалостной красоте. Он поднялся в квартиру, открыл дверь. В гостиной всё ещё пахло её духами, на кухне стояла её чашка, в спальне на подушке лежала записка. «Спасибо за этот день, Ландыш. Ты — лучшее, что случилось в моём мире. Увидимся на трассе. Мира» Ландо убрал записку в ящик стола, где уже лежали другие. Коллекция росла. Он улыбнулся, взял телефон, набрал сообщение на тот самый номер. «Я буду быстрее всех в Спа. Обещаю» Ответ пришёл через секунду. «Я знаю, Ландыш. Ты всегда быстрее всех, когда гоняешься для меня» Ландо убрал телефон, лёг на кровать, закрыл глаза. В голове проносились повороты, траектории, точки торможения. Спа. Eau Rouge. Raidillon. Он пройдёт их быстрее, чем когда-либо. Потому что теперь он знал. Он гонялся не для славы, не для денег, не для фанатов. Он гонялся для неё. И это делало его быстрее всех. Симулятор McLaren в Уокинге был пуст, когда Оскар Пиастри в очередной раз проходил круг за кругом, пытаясь понять, что изменилось. Времена на табло не врали. Он обходил Ферстаппена. Виртуального, но всё же — того самого Ферстаппена, чьи показатели были зашиты в симулятор как эталон. Четыре десятых. Целых четыре десятых, которые он выгрыз за одну неделю работы с телеметрией, что пришла к нему на флешке от неизвестного. Он остановил машину в боксах, снял шлем, провёл рукой по мокрым волосам. На экране застыли графики — его старые траектории и новые, отмеченные тем же летящим почерком, что и на чертежах ливреи, что Зак швырял на стол. «Оскар, твоя проблема не в скорости. Ты входишь в поворот слишком рано, боишься потерять сцепление на выходе. Доверь машине. Она выдержит». Он перечитал эту фразу в сотый раз. Кто бы это ни написал — знал его лучше, чем он сам. Видел то, что он пытался скрыть от всех тренеров и инженеров: страх. Глубокий, въевшийся в подкорку страх потерять контроль, вылететь, разбиться. Страх, который заставлял его тормозить раньше, чем нужно, и терять драгоценные десятые. Он не заметил, как дверь симуляционного бокса открылась. — Оскар. Голос Марка Уэббера заставил его вздрогнуть. Менеджер стоял на пороге, и его лицо было бледнее обычного. — Марк, я не слышал, как вы вошли, — Оскар стянул перчатки, пытаясь скрыть смущение. — Я просто хотел ещё немного поработать над… — Что это? — Марк шагнул в бокс, и его взгляд упал на распечатки телеметрии, разложенные на стойке. Оскар проследил за его взглядом. Флешка. Распечатки. Пометки на полях. Он не успел убрать. — Это… мне передали, — сказал Оскар осторожно. — Неделю назад. Телеметрия, разбор ошибок. Я работаю с этим. Марк подошёл к стойке, взял в руки один из листов. Оскар видел, как меняется его лицо. Сначала недоумение. Потом узнавание. Потом — первобытный, животный ужас, от которого у Оскара перехватило дыхание. — Марк? — он сделал шаг вперёд. — Что случилось? Уэббер молчал. Его пальцы, державшие лист, дрожали. Он переворачивал страницу за страницей, и с каждым новым листом лицо его становилось всё более серым. — Откуда это у тебя? — голос Марка был хриплым, чужим. — Я сказал же — передали. В кафе. Какой-то человек сунул мне в руку и ушёл. Я даже лица не рассмотрел. — Человек, — Марк усмехнулся, и в этой усмешке было что-то надломленное. — Это не человек, Оскар. Это… Он не закончил. Положил листы на стойку, отошёл к стене, прислонился спиной, закрыл лицо руками. — Марк, вы меня пугаете, — Оскар подошёл к нему. — Вы знаете, кто это сделал? Уэббер поднял голову. В его глазах Оскар увидел то, чего никогда не видел у своего менеджера — железного человека, прошедшего через десятки сезонов, аварии, победы и поражения. Он увидел страх. — Знаю, — сказал Марк глухо. — И ты не должен был это видеть. Никто не должен. Он указал на распечатки. — Эти пометки. Этот почерк. Я знаю его двадцать лет. Он принадлежит человеку, который обходил меня на трассе десятки раз. Может быть, сотни. Человеку, которого я боялся, боготворил и ненавидел одновременно. Оскар смотрел на менеджера, не веря своим ушам. Марк Уэббер, австралийская легенда, многократный победитель Гран-при, человек, который ни перед кем не преклонялся — говорит о ком-то с таким трепетом и ужасом. — Кто это? — спросил Оскар. — Кто этот человек? Марк долго молчал. Потом подошёл к стойке, взял один из листов, поднёс к свету. — В закрытых сериях, — сказал он медленно, — есть гонщики, о которых никто не говорит. Они не дают интервью, их лица не попадают в камеры, их имена не знают даже в паддоках. Они существуют в тени Формулы-1, как призраки. И среди них есть один. Тот, кого называют Гроссмейстером. Оскар почувствовал, как внутри всё сжимается. — Гроссмейстер? — Четыре чемпионских титула и первый в семнадцать лет, — Марк говорил, глядя в стену, будто видел что-то, недоступное другим. — Потом исчезновение на три года. Вернулся — выиграл ещё пять. Последний в двадцать восемь. И снова исчез. После аварии, которая должна была её убить. — Её? — переспросил Оскар, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Марк повернулся к нему. В его глазах было что-то похожее на благоговение. — Гроссмейстер — женщина. Русская. Красивая, до безумия, когда впервые увидел её подумал, что она чья-то подружка. А Оказалось, что волк в овечьей шкуре. На закрытых трассах, где нет камер, нет правил, нет судей. Только она и скорость. Он указал на лист в своей руке. — Этот почерк — её. Я узнал бы его из тысячи. Она любит писать заметки от руки. И она очень редко ошибается. Оскар смотрел на распечатки, на аккуратные линии, на летящий почерк. Женщина. Русская ведьма, как было написано в записке Заку. Гроссмейстер, легенда закрытых гонок. И она прислала ему телеметрию. Ему, Оскару Пиастри, второму пилоту McLaren. — Зачем она это сделала? — спросил он тихо. — Зачем она помогает мне? Марк усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Это я и хочу узнать. Потому что Гроссмейстер ничего не делает просто так. Если она выбрала тебя — значит, у неё есть причина. Он посмотрел на Оскара долгим, тяжёлым взглядом. — И я думаю, что причина сидит в соседнем боксе. Оскар замер. — Ландо? — выдохнул он. — Вы думаете, что это из-за Ландо? — Я ничего не думаю, — Марк собрал распечатки, сложил их в стопку. — Я знаю. Твой напарник изменился за последние месяцы. Стал быстрее, увереннее, жёстче. Это не просто так. И эти чертежи ливреи, что Зак получил от «Русской ведьмы»… Ты видел их? — Видел. — Они идеальны, — Марк покачал головой. — Такую работу может сделать только тот, кто знает аэродинамику лучше инженеров McLaren. Или тот, кто тестирует эти решения на закрытых трассах. Где нет камер. Где нет правил. Оскар молчал. В голове крутились обрывки: Ландо, который смотрит в телефон с загадочной улыбкой, Ландо, который исчезает по ночам, Ландо, который берёт поул после того, как в его комнату кто-то заходил перед квалификацией. Ландо, который стал другим. — Я поговорю с ним, — сказал Оскар. — Будь осторожен, — Марк положил руку ему на плечо. — Гроссмейстер не любит три вещи: идиотов, предателей и когда люди упускают шанс. Он вышел из бокса, оставив Оскара одного с распечатками и флешкой. Оскар смотрел на летящий почерк, на слова, которые изменили его гонку. «Верь машине. Она выдержит». Женщина, которую уважает Марк Уэббер это было интересно. Он убрал распечатки, взял флешку, вышел из симуляционного бокса. Завтра он поговорит с напарником. Завтра он получит ответы. На следующий день Оскар приехал в Монако без предупреждения. Ландо открыл дверь в спортивных штанах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Увидел напарника, и его лицо на секунду стало настороженным. — Оскар? Ты чего? Гонка только через неделю. — Мне нужно поговорить, — Оскар прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения. — Наедине. Ландо закрыл дверь, прошёл в гостиную. Оскар заметил, как его взгляд скользнул к журнальному столику, где лежала какая-то книга и пустая чашка. И ещё — женская заколка для волос, чёрная, с незаметным блеском. Ландо быстро убрал её в карман, но Оскар успел заметить. — Кофе? — спросил Ландо слишком бодро. — Не нужно, — Оскар достал из кармана флешку, положил на стол. — Я хочу знать, кто это. Ландо посмотрел на флешку, потом на Оскара. Его лицо стало серьёзным. — Откуда это у тебя? — Мне передали. В кафе. Человек, которого я даже не рассмотрел. — Оскар смотрел напарнику в глаза. — На ней моя телеметрия. И пометки. Кто-то разобрал каждую мою ошибку. Кто-то знает меня лучше, чем мои инженеры. И я хочу знать — кто. Ландо молчал. Отошёл к окну, встал спиной. — Марк был вчера в симуляторе, — сказал Оскар. — Он видел распечатки. Он узнал почерк. Ландо не обернулся, но Оскар видел, как напряглись его плечи. — Марк сказал, что это почерк человека, которого он уважает и побаивается одновременно. Гроссмейстера. Женщины, которая обходила его на закрытых гонках десятки раз. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. — Ландо, — Оскар сделал шаг вперёд, — ты знаешь её? Ландо медленно повернулся. В его глазах Оскар увидел что-то новое — не ту беззаботность, к которой привык, и не ту сталь, что иногда проскальзывала в интервью. Он увидел защиту. Собственническую, жёсткую, непробиваемую. — И, — сказал Ландо. — Кто она? — Она — гонщик. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь, — голос Ландо был спокойным, но в нём чувствовалась сила, которой Оскар раньше не замечал. — Она помогла тебе. Бесплатно, без просьб, без обязательств. Она дала тебе ключ к тому, чтобы стать быстрее. Этого недостаточно? Оскар открыл рот, чтобы возразить, но Ландо продолжил: — Ты обходишь Ферстаппена на симуляторе. Ты знаешь, сколько пилотов мечтают об этом? Она дала тебе это. Не за деньги, не за славу. Просто потому, что она хочет видеть нас на пьедестале. Обоих. — Почему? — Оскар чувствовал, как внутри нарастает странное чувство — смесь благодарности и страха. — Почему она помогает нам? Ландо усмехнулся. В этой усмешке было что-то от того самого стального блеска, что иногда появлялся в его глазах на интервью. — Потому что она может, — сказал он. — Потому что она хочет. Потому что она… — он запнулся, и Оскар увидел, как его лицо на секунду стало мягче, человечнее, — потому что она верит в нас. Оскар молчал. Он смотрел на напарника — парня, с которым гонялся бок о бок, с которым делил бокс, стратегии, победы и поражения. И видел, что Ландо изменился. Не потому, что стал быстрее или увереннее. А потому, что в его жизни появилось что-то, ради чего он готов был молчать, защищать, врать. — Ты любишь её? — спросил Оскар. Ландо не ответил. Но его молчание было громче любых слов. Оскар вздохнул, убрал флешку в карман. — Ладно, — сказал он. — Я не буду спрашивать больше. Ландо поднял на него глаза. — Но если она когда-нибудь захочет, чтобы я знал — пусть скажет сама, — Оскар повернулся к выходу. — И передай ей спасибо. За то, что сделала меня быстрее. Он уже взялся за дверную ручку, когда Ландо окликнул его. — Оскар. — Что? — Она назвала тебя «малышом Оскаром» в той записке, что прислала Заку. Это значит, что она считает тебя частью команды. Настоящей команды. Оскар обернулся. Ландо стоял в проёме гостиной, и в его глазах не было ни вызова, ни защиты — только что-то похожее на благодарность. — Не подведи её, — сказал Ландо. — Она не прощает тех, кто сливает свой шанс. Оскар кивнул, вышел в коридор, закрыл за собой дверь. Спускаясь в лифте, он сжал в кармане флешку. Он не знал, кто она — эта Русская ведьма, Гроссмейстер, женщина, которая сделала его быстрее. Он не знал, почему она выбрала их, почему тратит на них время, почему рискует, выходя из тени. Но он знал одно: он выйдет на пьедестал в Спа. Для себя, для McLaren, для Ландо. И для неё. Для женщины, чей почерк заставлял Марка Уэббера дрожать от страха и восхищения. Для женщины, которая была для него загадкой и аномалией, потому что до этого Оскар не слышал о том, что бы  женщины достигали подобных высот в автоспорте. Это интриговало и подмывало показать ей, что он не «малыш» и способен тягаться с легендами.