Часть 5. Цена тишины

Саске не ушел. Вопреки ее мольбе, вопреки здравому смыслу и протоколам, он остался сидеть перед ней на коленях, медленно проведя ладонью по одной ноге, а затем положив вторую руку на другое колено. Это был жест такой невыносимой, забытой близости, что Сакура физически почувствовала, как рушится ее последний барьер. Она вжалась в спинку дивана, пряча лицо в ладонях. Влажные розовые волосы упали вперед, создавая хрупкий занавес между ней и мужчиной, который когда-то был ее кислородом, а теперь стал ядом. Она плакала беззвучно, лишь плечи судорожно вздрагивали, а пальцы впивались в щеки. Внутри нее бушевал пожар. «Не смей! — кричало всё ее существо. — Не смей касаться меня так, будто ничего не произошло! Не смей возвращать этот голос из наших рассветов в Куантико!» Каждое его прикосновение было как ожог на открытой ране. Сакура ненавидела себя за то, что ее тело предательски откликалось на это тепло. Пять лет она строила крепость, выжигала каленым железом любые воспоминания о нем, училась дышать в разреженном воздухе одиночества, а потом и в комфортной, понятной защите Хидана. И вот сейчас, под тяжестью его рук на своих коленях, она понимала страшную, уничтожающую истину: она всё еще любит его больше жизни. Это осознание было страшнее взрыва на мосту. Оно означало полную капитуляцию ее гордости. — Уходи... — выдохнула она сквозь пальцы, и этот шепот был пропитан кровью ее разбитого сердца. — Я не могу... не могу на тебя смотреть. Не сейчас. Слышишь? Просто уйди! Ей казалось, что если он останется еще на минуту, она просто рассыплется в прах прямо на этом диване. Она не могла видеть его раскаяние, потому что оно делало его человечным, а значит — прощаемым. А простить его означало предать саму себя. Саске почувствовал, как она содрогается под его руками. Он еще на мгновение задержал ладони на ее коленях, впитывая этот контакт, прежде чем медленно, с видимым трудом, убрать их. Он поднялся на ноги. Его лицо, до этого искаженное непривычной мягкостью, начало медленно каменеть. — Я ухожу, Сакура, — его голос снова обретал ту холодную глубину, которая была его щитом. Он направился к двери, но на самом пороге замер. Саске не обернулся, но его спина была напряжена до предела. Внутри него уже созрело решение — твердое, как сталь, и неотвратимое, как приговор. Он вернет её. Чего бы это ему ни стоило. Он уничтожит Машиниста, он вытеснит Хидана из её жизни, он пройдет через ад, но он не позволит этой женщине снова смотреть на него с такой бесконечной болью. Саске взялся за ручку двери и, прежде чем выйти в коридор, резким движением поправил галстук и манжеты. На его лицо, как идеально подогнанное забрало, опустилась маска «вашингтонского принца». Холодный, отстраненный, безупречный. Дверь за ним закрылась с негромким щелчком. Сакура осталась в тишине кабинета, окруженная запахом шоколада и его парфюма. Она знала этот щелчок. Он означал, что война между ними не закончилась — она только перешла в свою самую опасную, финальную фазу. Сакура снова собирала себя по крупицам, как разбитую вазу, которую пытаются склеить дрожащими руками. Она не встала, не подошла к окну — она просто зажгла сигарету прямо здесь, на диване. Ей было плевать, сойдут ли с ума датчики дыма и прибежит ли охрана. Сейчас ей нужен был только никотин. Горький, едкий дым должен был выжечь вкус его губ — таких невыносимо родных, проклятых губ, которые только что снова перевернули её мир. В дверь негромко, но настойчиво постучали. Сакура моментально подобралась, вытирая лицо тыльной стороной ладони и стараясь придать голосу хоть какое-то подобие дисциплины. — Да, входите. В кабинет вошла Карин. Она сделала всего пару шагов и замерла. Вместо «железной леди» Бюро перед ней сидела разбитая, измученная девушка. В комнате густо пахло табаком и чем-то еще... чем-то, что Карин, как медик, узнала сразу. Болью. Не той, что лечат анальгетиками, а той, от которой разрывается аорта. — Сакура... я тут подумала и решила принять ваше предложение, — быстро произнесла Карин, стараясь не смотреть на дрожащие пальцы капитана. — Это чудесная новость, — Сакура попыталась улыбнуться, но уголок губ предательски дрогнул. Она чувствовала, что находится в миллиметре от того, чтобы окончательно расплескаться на глазах у новой сотрудницы. Грань между профессиональным маскарадом и полным крахом истончилась до предела. Карин уловила этот момент — ту самую секунду, когда человек либо ломается, либо сгорает. — Поплачьте, Сакура, — тихо сказала Карин, сокращая дистанцию. — Не держите это в себе, иначе ваше тело просто не будет заживать. Раны на коже не затянутся, пока внутри гниет эта тишина. Она мягко, но решительно закрыла дверь на защелку и присела на край дивана, прямо рядом с Сакурой. — Я обязана вам жизнью, — прошептала девушка и осторожно притянула Сакуру к себе, обнимая за плечи. И Сакура сдалась. Сигарета выпала из пальцев в пепельницу, а из груди вырвался первый, по-настоящему страшный всхлип. Она зарыдала в плечо Карин — навзрыд, судорожно, теряя ориентацию в пространстве. В этих слезах было всё: взорванная машина, предательство Саске пять лет назад, его сегодняшний поцелуй и страх перед будущим, в котором ей снова придется выбирать между долгом и сердцем. За стенкой, в своем кабинете, Саске Учиха сидел неподвижно, прислонившись затылком к холодному бетону перегородки. В штабе было почти пусто, и звукоизоляция, на которую так надеялись строители Федерал-Плаза, не справлялась с этим надрывным, отчаянным плачем. Он слышал каждый её вдох, каждый захлебывающийся стон. Саске закрыл глаза, и его пальцы до боли впились в подлокотники кресла. Этот звук резал его без ножа. Он знал, что это он довел её до этого состояния. Он — причина этих слез. Ему хотелось ворваться туда, оттолкнуть эту рыжую девчонку и самому держать Сакуру, пока она не успокоится. Но он понимал: его появление сейчас только усилит агонию. Он заставил себя сидеть на месте, слушая, как ломается женщина, которую он поклялся вернуть. И в этой тишине своего кабинета Саске Учиха впервые за долгое время почувствовал, что его «вашингтонская маска» не просто треснула — она рассыпалась в пыль, оставляя его один на один с виной, которую невозможно искупить одним поцелуем. На следующее утро — хотя для агентов Бюро это было скорее начало бесконечного «завтра» — Сакура вошла в штаб в десять вечера. Смена дресс-кода стала её вынужденным манифестом. На ней были те же широкие черные спортивные штаны из тяжелого качественного материала, перехваченные резинками на щиколотках, массивные кроссовки и черная тактическая майка, плотно облегающая фигуру. Носить жесткие костюмы она физически не могла: тело под тканью представляло собой одну сплошную гематому, а свежие швы на бедре горели при каждом резком движении. Розовые волосы она оставила распущенными, лишь слегка подкрутив концы, чтобы они мягкими волнами скрывали напряженные плечи. Макияж с жестким акцентом на глаза был единственным способом спрятать следы очередной бессонной ночи. Эта ночь далась ей тяжело — между фантомным вкусом шоколада на губах и ледяным осознанием того, что Машинист всё еще где-то там, внизу. Она собрала всех на летучку в центральном зале. Даже Саске Учиха, сменивший свой идеальный вашингтонский пиджак на более практичный темный лонгслив, стоял в кругу агентов, храня непроницаемое молчание. Сакура глубоко выдохнула, расправляя плечи. Маска командира легла на лицо идеально, скрывая вчерашние слезы. — Добрый вечер, штаб, — её голос прозвучал хлестко, как удар стека. — Сегодня мы заступаем в ночную смену. Знаю, что никому это не по душе, но раз в год и палка стреляет. Прежде чем перейдем к делу, прошу любить и жаловать нашего нового штатного врача — Карин. Она указала на девушку, которая стояла чуть в стороне. Карин была одета под стать отделу: тактическая майка под горло и брюки-карго, и лишь наброшенный сверху белый халат выдавал её статус. — Она отлично показала себя во время инцидента на мосту, и нам нужны люди с такой выдержкой, — Сакура коротко кивнула Карин, и та ответила едва заметным, благодарным поклоном. — А теперь — к делу. Машинист жив. То, что мы видели на мосту — не более чем кровавая инсценировка с участием его приспешника. Он скормил нам «пешку», чтобы выиграть время. Сакура скрестила руки на груди, обводя взглядом затихший зал. — У меня есть версия, что сегодня нас будет ждать еще одно тело, как бы мы этого ни хотели. График Машиниста неизменен: неделю он держит жертву, ломая её волю, а затем выставляет «экспозицию». И да, Карин, — Сакура резко повернулась к медику, — наш портрет говорит, что он почти всегда выбирает проституток — тех, за кем город не придет на следующий день. Почему именно ты тогда чуть не стала его добычей? Ты не вписываешься в его обычный паттерн. — Я просто шла из клуба домой, — коротко и глухо ответила Карин, глядя в пол. — Было поздно, я срезала путь через темный переулок. Видимо, он просто принял меня за одну из них. — Хорошо, — Сакура кивнула, принимая ответ, хотя в её глазах мелькнуло сомнение. — Сасори, твоя задача: проверь, сколько в системе метро осталось станций-призраков, подобных «Сити-Холл». Она открыта для туристов, она на виду, но мне нужны те, что спрятаны в глубине. Забытые тупики, старые узлы связи, стертые с современных карт. Где-то там, внизу, прямо сейчас насилуют и убивают девушек. Он водит нас за нос, играя в кошки-мышки в этих бетонных кишках города, но сегодня правила меняются. Сакура сжала руки в кулаки так, что костяшки побелели. В зале повисло тяжелое напряжение. Десять вечера. Время, когда Нью-Йорк начинает дышать иначе. Саске Учиха внимательно наблюдал за ней, и в его взгляде читалось не только профессиональное одобрение, но и тихая, пугающая решимость не дать ей снова пойти на неоправданный риск. — Выступаем через пятнадцать минут, — отрезала Сакура. — И не дай бог кто-то из вас решит, что сегодня будет спокойная ночь. В оружейной стоял тяжелый запах оружейного масла и холодного металла. Сакура проверяла снаряжение, её движения были резкими и точными. Она сменила кроссовки на тяжелые армейские ботинки с высокой шнуровкой — единственную обувь, способную выдержать гниль и сырость подземки. — Мы выдвигаемся на старый «Сити-Холл», — бросила она, не оборачиваясь. — Это ближайшая точка входа. Оттуда пойдем по техническим тоннелям вглубь системы. Связь только через спутник, обычные рации в этих бетонных мешках сдохнут через пятьдесят метров. Сакура разложила на столе карту, на которой поверх современных линий метро были нанесены бледные, едва заметные ветки «призраков». Она собрала всю группу «Альфа», обводя пальцем сложную паутину, уходящую вглубь Нижнего Манхэттена. — Идем строго по двое. Никто, я повторяю, никто не остается один. Внизу крысы, по колено стоячей воды и где-то там — он. Если потеряете напарника, не геройствуйте, подавайте сигнал и ждите группу. Темари, ты меня услышала? — Сакура вскинула взгляд на подругу. В её голосе всё еще сквозили искры старой злости, но сейчас за этим скрывался ледяной страх за своих людей. — Да, — коротко кивнула Темари, и её пальцы до белизны сжали рукоять табельного пистолета. Спуск в подземелье «Сити-Холла» напоминал погружение в другой мир. Сначала исчез гул ночного города, затем — спёртый воздух вентиляции, уступив место запаху плесени, сырого бетона и вековой пыли. Распределение по парам произошло почти механически. Сакура не смотрела в сторону Саске, но когда группа начала расходиться по секторам, она почувствовала его тяжелое присутствие за своим левым плечом. Судьба или расчет Учихи, но они оказались в паре. Тишина в тоннеле была почти осязаемой, тяжелой, как толща земли над их головами. Только глухой стук армейских ботинок о шпалы и прерывистое дыхание выдавали их присутствие. Тактические фонари, закрепленные на стволах, разрезали густую, маслянистую темноту, выхватывая из небытия покрытые слизью стены и ржавые кабели, свисающие с потолка, словно вскрытые вены. Между ними царило нимое молчание. Сакура чувствовала спиной каждый его шаг. После вчерашнего поцелуя и её истерики в кабинете, это молчание было громче любого крика. Она шла впереди, стараясь сохранять профессиональную дистанцию, но в этой глухой темноте, где свет фонаря вырывал лишь клочок реальности, она остро осознавала: за её спиной единственный человек, которому она доверила бы свою жизнь, не задумываясь, как бы сильно она его ни ненавидела. Луч её фонаря скользнул по стене и выхватил странный знак, нанесенный свежей краской прямо над входом в технический коллектор. Сакура замерла, вскидывая руку, приказывая Саске остановиться. Сердце в груди забилось быстрее, отдаваясь пульсацией в заживающем бедре. Там, впереди, в лабиринте, который не посещали десятилетиями, кто-то оставил метку. И этот «кто-то» явно ждал их визита. Сакура замерла, изучая знак на стене. Это не было посланием для них — ни пафосных цифр, ни театральных подписей. Это была утилитарная метка, ориентир для того, кто считает эти бетонные кишки своим домом. Машинисту нужно было как-то не теряться в лабиринте, который стерли с карт еще до её рождения. Перед ними снова возникла развилка. Тоннель раздваивался, уходя в чернильную густоту, которую не могли пробить даже мощные тактические фонари. Воздух здесь был неподвижным, тяжелым и пах так, будто его не обновляли десятилетиями — смесью ржавчины, застоявшейся воды и тления. Сакура сделала выбор, кивнув в сторону левого ответвления, и они двинулись дальше. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь шорохом их шагов и едва слышным капаньем воды где-то в вентиляционных шахтах. Тревога начала накрывать её волнами. И это не был страх перед маньяком — к этому Сакура привыкла, это была её работа. Давила сама темнота. Она чувствовала тонны земли, бетона и стали над своей головой. Сотни тысяч людей сейчас ходили по тротуарам Манхэттена, пили кофе в барах, спали в своих постелях, даже не подозревая, что прямо под их ногами, в сырой мгле, два человека добровольно зарыли себя заживо. Каждый шаг по неровным шпалам отдавался резкой, вонзающейся болью в бедре. Травмы после взрыва на мосту превратили её тело в карту пыток. Спина горела, гематомы ныли, а свежие швы на ноге, казалось, вот-вот лопнут под тактическими штанами. В какой-то момент Сакуре нестерпимо, до судороги в горле, захотелось просто сесть на эти холодные рельсы, закрыть глаза и завыть. Ей хотелось оказаться дома, завернуться в мягкое шерстяное одеяло, чтобы никто не трогал её, не смотрел на её раны и не требовал быть железным капитаном. Но на ней была только жесткая куртка с надписью «FBI» и кобура, оттягивающая пояс. Она чувствовала присутствие Саске за спиной. Он шел молча, его фонарь сканировал пространство синхронно с её движениями. Эта близость пугала её больше, чем обвал тоннеля. В этой темноте, где чувства обострены до предела, она слышала его дыхание и ощущала тот самый магнетизм, который вчера едва не уничтожил её в кабинете. «Не думай о нем. Ищи след. Не думай о боли. Ищи след», — твердила она себе как мантру, впиваясь ногтями в ладони через тактические перчатки. Внезапно луч фонаря Саске дернулся в сторону и замер на старой железной двери, наполовину ушедшей в ил. На ручке висел клочок ткани — тонкий, розовый атлас, который выглядел здесь, в царстве гнили, как инородное тело. Сакура похолодела. Это был кусок бального платья одной из дочерей мэра. Они были близко. Слишком близко к тому, что Машинист называл своей «экспозицией». Саске ударом плеча выбил заржавевшую дверь. Тяжелый металл скрежетнул по бетонному полу, и в нос ударил запах стоячей воды и старой смазки. Сакура вошла следом, ведя стволом Глока. На мгновение её прошибло ледяной волной ностальгии: то, как Саске прикрывал её спину, как они синхронно входили в «слепую» зону... Это было точь-в-точь как на тренировочных полигонах в Куантико. Те же жесты, та же химия движений, отточенная до автоматизма. Но сейчас это была не игра. Они оказались в техническом узле. На стене висели старые таблицы, исписанные свежим маркером. Сакура поднесла фонарь ближе. Это был график. График приливов и работы насосных станций. — Саске, смотри... — её голос дрогнул. — Это не просто подвал. Это точка сброса давления. Она увидела электронное табло, кустарно вмонтированное в стену. Красные цифры вели обратный отсчет. 19:42... 19:41... Машинист знал графики городских служб лучше, чем сами инженеры. Через двадцать минут старые шлюзы откроются, и технические горизонты затопит тоннами ледяной воды Ист-Ривер. Сакура сорвала с пояса спутниковую рацию. — Всем группам «Альфа»! Это Харуно! Немедленный отход! Повторяю: немедленная эвакуация из секторов ниже пятого уровня! Через двадцать минут тоннели будут затоплены! Валите оттуда прямо сейчас! Она услышала в эфире обрывки подтверждений, сквозь которые пробивался треск помех. Сакура развернулась к выходу, но резкое движение отозвалось в бедре такой болью, что в глазах на секунду потемнело. — Уходим, — Саске перехватил её за локоть, чувствуя, как она пошатнулась. Они выскочили из помещения, и в этот момент где-то глубоко в недрах системы раздался тяжелый гул — звук пробуждающегося зверя. Шлюзы начали открываться. Первая вода ударила им по щиколоткам, когда они преодолели первые сто метров обратного пути. Она была обжигающе холодной и несла с собой мусор и маслянистую пленку. Сакура бежала, стиснув зубы так, что челюсть сводило судорогой. Каждый шаг был битвой. Армейские ботинки, ставшие неподъемными от воды, тянули вниз. Раненое бедро горело, швы на спине, казалось, рвались с каждым вздохом под тактической курткой. — Давай, Сакура, еще немного! — Саске почти тащил её на себе, когда уровень воды поднялся до колен. Течение становилось сильнее. Тоннель превращался в гигантскую трубу, готовую поглотить их. Сакура чувствовала, как силы покидают её. Навалилась жуткая, липкая усталость. Ей хотелось просто остановиться, прислониться к стене и позволить этой холодной тьме забрать её боль. — Не смей сдаваться! — Саске буквально прижал её к себе, приподнимая над бурлящим потоком. — Ты слышишь меня, Харуно?! Мы не подохнем здесь в этой сточной канаве! Она захлебнулась кашлем, когда ледяные брызги попали в лицо. Гул за спиной нарастал, превращаясь в рев. Впереди, в конце бесконечного бетонного коридора, наконец забрезжил тусклый свет аварийных выходов «Сити-Холла». Сакура сделала последний, невозможный рывок. Перед глазами плыли кровавые круги, легкие горели от нехватки кислорода, а раненая нога окончательно онемела от холода и перенапряжения. Она буквально вывалилась на бетонную платформу за гермозатвором, который Саске с грохотом задраил за их спинами за секунду до того, как основной массив воды ударил в сталь с той стороны. Она лежала на холодном бетоне, тяжело и рвано дыша. Мокрая тактическая майка прилипла к телу, открывая контуры бинтов, которые теперь были пропитаны не только кровью, но и грязной водой. Саске упал рядом, откинув голову назад. Они были живы. Но Машинист только что показал им: в этом подземелье он — бог, а они — лишь крысы, которых он может смыть одним поворотом рычага. Гул воды за герметичной дверью превратился в приглушенный рокот, напоминающий отдаленный гром. Сакура, дрожа всем телом от холода и шока, первым делом сорвала с пояса рацию. Пальцы соскальзывали с мокрого пластика, но она до боли вжала кнопку вызова. — Группа... «Альфа»... доложить статус, — выдохнула она в микрофон, давясь кашлем. Один за другим сквозь треск помех прорывались голоса: Сасори, Темари, Ли. Все успели. Все были на поверхности или на безопасных ярусах. Разведка, которая едва не превратилась в массовое захоронение элитного подразделения, была окончена. Кто-то в новостях назовет федералов «черствыми исполнителями», но никто из этих людей в чистых костюмах даже в кошмарах не видел того, с чем они сталкивались каждый божий день в этих бетонных кишках города. Сакура выронила рацию и медленно поднялась на четвереньки. Каждое движение сопровождалось острой, режущей болью. Она почувствовала странное, пугающее тепло, разливающееся по бедру под мокрой тканью тактических штанов. Швы. После того безумного рывка они предсказуемо сдались. Она была одна в этом тускло освещенном техническом коридоре — Саске, почуяв, что ей нужно пространство, или просто отправившись проверять запорные механизмы, отошел на несколько десятков метров. Сакура резким движением отключила гарнитуру, чтобы никто в штабе не услышал её слабости. Она сжалась в комок прямо на холодном, грязном бетоне, обхватив колени руками. Темнота тоннеля вокруг казалась абсолютной, поглощающей. И здесь, в этой временной могиле, она наконец позволила себе сдаться. Она зарыдала. Это не были слезы ярости или обиды, как в кабинете — это были слезы запредельной, нечеловеческой усталости. Тело болело так, будто по нему проехал товарный состав, бедро пульсировало в такт сердцу, а осознание того, что они снова упустили Машиниста, выпивало последние остатки воли. Она плакала навзрыд, уткнувшись лицом в мокрые ладони, не в силах даже подняться на ноги. Это было выше её сил. Выше её лимита. Она была капитаном Харуно, легендой Бюро и «железной леди», но сейчас, в темноте подземелья, она была просто сломленной двадцатичетырехлетней девушкой, которая хотела только одного: чтобы этот бесконечный кошмар прекратился. Саске замер в десяти метрах от гермозатвора. Его рация шипела статикой, выдавая сухие рапорты Сасори и Темари о выходе на поверхность, но один канал — самый важный — молчал. Канал капитана Харуно. Он не стал вызывать её голосом. Он знал этот тип тишины. Это была тишина выжженной земли, когда слова больше не имеют веса. Саске медленно развернулся и пошел обратно по техническому коридору, ориентируясь на тусклый свет своего фонаря. Он нашел её в тени массивного насосного агрегата. Сакура сжалась в комок на грязном бетоне, обхватив колени руками. Её плечи судорожно вздрагивали, а из-под ладоней, которыми она закрыла лицо, доносились приглушенные, надрывные всхлипы. Она выглядела такой маленькой и беззащитной в этой огромной, холодной утробе города, что у Саске на мгновение перехватило дыхание. «Железный капитан» сломался. Снова. Но на этот раз не было ни ярости, ни таксистов, ни криков. Было только полное, абсолютное истощение. Саске подошел бесшумно. Он не стал говорить «соберись» или «нам пора». Он просто опустился на колени рядом с ней, чувствуя холод бетона через ткань штанов. Его взгляд упал на её бедро — на черной ткани тактических брюк расплывалось темное пятно, слишком теплое и густое для обычной воды из тоннелей. — Сакура... — негромко позвал он. Она не отреагировала, только сильнее вжала лицо в ладони, пытаясь задушить рыдания. Она не хотела, чтобы он видел её такой. Не снова. Не здесь, где она должна была быть его командиром. Саске не стал ждать разрешения. Он осторожно, но властно притянул её к себе, заставляя уткнуться лицом в свое плечо. Его лонгслив мгновенно промок от её слез и грязной воды с волос, но ему было плевать. Одной рукой он придерживал её за затылок, зарываясь пальцами в мокрые розовые пряди, а другой крепко обнимал за спину, пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла. — Тише... всё закончилось, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе не было ни капли той вашингтонской стали, которой он пугал Бюро. — Группа в безопасности. Ты всех вывела. Слышишь? Ты справилась. Сакура вцепилась пальцами в его плечи, комкая ткань, и её плач перешел в глухие, прерывистые вздохи. Она капитулировала перед своей слабостью и перед его присутствием. В этот момент не было ни Машиниста, ни Хидана, ни пяти лет разлуки. Были только двое людей в темном тоннеле под Манхэттеном, связанные общей кровью и общей болью. Саске чувствовал, как её бьет крупная дрожь — шок и переохлаждение делали свое дело. Он понимал, что её швы разошлись, и ей нужна срочная помощь Карин, но он не мог заставить себя отпустить её прямо сейчас. — Нам нужно идти, Сакура, — он мягко отстранил её, заглядывая в покрасневшие, полные слез глаза. — Ты истекаешь кровью. — Плевать, — прохрипела она, вытирая лицо рукавом. — Саске... я так устала. Я больше не могу играть в эту игру. — Тебе и не нужно, — он решительно поднялся и, прежде чем она успела возразить, подхватил её на руки. Сакура вскрикнула от неожиданной вспышки боли в ноге, но тут же затихла, обхватив его за шею. Она была слишком слаба, чтобы спорить. Саске нес её по коридору к аварийному выходу, и в каждом его шаге читалась пугающая, холодная решимость. Он больше не был просто инспектором. Он был мужчиной, который нес свою единственную ценность через руины, и горе тому, кто встанет у него на пути, когда они выйдут на свет ночного города. Когда тяжелая гермодверь технического выхода со скрежетом поддалась, и Саске вышел на платформу «Сити-Холла», группа «Альфа» замерла. Темари, Ли и Сасори стояли кругом, тяжело дыша, их одежда была лишь слегка забрызгана грязью и сыростью тоннелей. Но вид Саске, выходящего из темноты, заставил их похолодеть. Они оба были промокшими насквозь. С волос Сакуры капала черная вода, тактическая куртка Саске потемнела от влаги, а его лицо, освещенное тусклыми лампами станции, казалось высеченным из гранита. На фоне их мокрых, почти ледяных фигур, остальная группа выглядела вызывающе сухой. Темари мгновенно поняла: в самую глубокую ловушку, в самый эпицентр затопления попали именно они. Она сделала шаг вперед, глядя на бледное, почти прозрачное лицо подруги. Сакура прерывисто дышала, её веки дрожали, а губы были плотно сжаты, чтобы не издать ни звука. — Открылась рана? — голос Темари дрогнул от тревоги. Саске коротко, веско кивнул, не замедляя шага. Он бережно опустил Сакуру на сухой участок бетонной платформы, прислонив её спиной к колонне. Темари уже сорвала с пояса рацию. — Карин! Срочно на платформу! У нас тяжелый раненый, кровотечение! Через минуту Карин уже бежала по путям, волоча за собой медицинскую сумку. Она упала на колени рядом с Сакурой, её руки в латексных перчатках двигались со скоростью молнии. — Сакура, посмотри на меня! Держись, — скомандовала медик, доставая тактические ножницы. С резким, неприятным звуком лезвия разрезали плотную ткань карго на бедре Сакуры. Как только штанина была вскрыта, все присутствующие невольно отшатнулись. Швы не просто разошлись — их буквально вырвало вместе с тканями во время того безумного рывка. Из глубокой раны толчками, в такт слабому пульсу, выходила густая, темная кровь. — Черт, артерия цела, но венозное кровотечение массивное, — Карин быстро наложила тугой тампон, заливая рану гемостатиком. — Мне нужен зажим и больше света! Сакура, глядя мутными глазами на то, как её кровь расплывается по серому бетону, вдруг хрипло усмехнулась. — Знаешь... — прошептала она, едва шевеля губами, — я сейчас... чертовски рада... что переоделась. Было бы жаль... те штаны из дорогой материи... — Замолчи, Харуно! — Темари сжала её холодную ладонь. — Ты думаешь о шмотках, когда у тебя дыра в ноге размером с кулак?! Саске стоял над ними, сложив руки на груди. Его пальцы, всё еще испачканные в её крови и мазуте, подрагивали. Он смотрел, как Карин лихорадочно работает над раной, и внутри него зрела холодная, кристально чистая ярость. Машинист забрал у неё машину, её покой, а теперь едва не забрал жизнь. На станции воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только шипением аэрозолей и сухими командами Карин. Сакура закрыла глаза, проваливаясь в спасительную серую мглу. Она знала, что сейчас её жизнь в руках профи, но где-то на грани сознания она всё еще чувствовала обжигающий взгляд Саске, который обещал этому городу кровавую расплату за каждую каплю, упавшую на этот бетон. Станция «Сити-Холл» превратилась в полевой госпиталь. Карин разложила инструменты прямо на стерильной салфетке поверх грязного бетона. Тусклый свет фонарей выхватывал бледное, покрытое испариной лицо Сакуры. — Сейчас вколю местное, потерпи, — Карин быстро ввела иглу в край раны. Прошла минута. Вторая. Карин осторожно коснулась краев разорванной плоти зажимом, и Сакура вскрикнула, дернувшись всем телом. — Карин... почему не берет? — Сакура тяжело дышала, хватая ртом холодный воздух. — Я всё чувствую... Каждую чертову секунду! Карин нахмурилась, меняя ампулу. Она ввела двойную дозу, но реакция была той же. Зрачки Сакуры оставались расширенными, а тело била крупная дрожь. — Странно... Такое бывает крайне редко, — Карин подняла на неё растерянный взгляд. — Только если организм полностью истощен или перенасыщен схожими веществами. Твои рецепторы просто заблокированы. Сакура замерла. В голове вспыхнуло осознание: оксикодон. Последние месяцы она жрала его пачками, глуша боль в бедре и пустоту в душе. Она сама выстроила эту стену, и теперь эта стена не давала лекарству помочь ей. — Шей... я в... выдержу, — прохрипела Сакура, до хруста в костях сжимая в кулаках полы своей тактической куртки. Она обвела мутным взглядом столпившихся вокруг агентов. — Все вон! Слышите?! Сейчас же! Уходите на поверхность! Команда колебалась. Сасори и Ли переглянулись, но Сакура приподнялась на локтях, и в её глазах вспыхнул тот самый капитанский огонь, который не могла затушить даже агония. — Это приказ! Вон! Один за другим мужчины покинули платформу. Осталась только Темари, которая намертво вцепилась в здоровое бедро подруги, чтобы та не дернулась, и Карин с иглодержателем в дрожащих руках. Наверху, у входа в метро, воцарилась противоестественная тишина ночного города. Дождь начал накрапывать на асфальт, смывая грязь с ботинок агентов. Саске стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к гранитному парапету. Его лицо было непроницаемой маской, но пальцы, сжатые в кулаки, выдавали его с потрохами. И тут тишину старой станции, пробиваясь сквозь вентиляционные решетки, разрезал первый крик. Это был не просто стон — это был вопль чистой, первобытной агонии. Сакура кричала так, будто из неё заживо вырывали душу. Мужчины на улице непроизвольно вжали головы в плечи. Сасори отвернулся, глядя на огни ночного города, Ли прикрыл глаза, беззвучно шевеля губами. Саске застыл. С каждым новым вскриком, доносящимся из-под земли, внутри него что-то обрывалось с глухим, необратимым треском. Он представлял, как игла прошивает её плоть без всякого обезболивания, как она корчится на холодном бетоне, и осознание собственного бессилия душило его сильнее, чем ядовитый дым. Он знал, почему лекарство не подействовало. Он видел те пустые блистеры в её столе, когда проверял отчеты. И это знание жгло его изнутри — она убивала себя медленно всё это время, а он не был рядом, чтобы остановить её. Очередной крик, перешедший в хриплый стон, заставил Саске сорваться с места. Он сделал шаг к входу, но рука Сасори легла ему на плечо. — Не надо, Учиха. Она просила нас уйти. Дай ей сохранить хотя бы остатки гордости. Саске замер, его грудь тяжело вздымалась. Он стоял под дождем, слушая, как женщина, которую он любил больше жизни, проходит через персональный ад, созданный его руками и её отчаянием. И в эту минуту «вашингтонский принц» окончательно умер, оставив на своем месте человека, чей мир теперь измерялся только ритмом её измученного сердца. Крики под землей наконец стихли, сменившись тяжелым, звенящим безмолвием. Прошло еще около двадцати минут — вечность для тех, кто стоял наверху под холодным апрельским дождем. Когда в дверях технического входа показались три женские фигуры, агенты «Альфы» непроизвольно вытянулись, почти отдавая честь. Сакуру вели под руки Темари и Карин. Она была мертвенно-бледной, с серым восковым оттенком кожи, а её губы были искусаны в кровь. На ней не было лица — только маска из застывшего страдания и нечеловеческого упрямства. Она едва переставляла ноги, её правое бедро было туго забинтовано поверх разрезанных штанов, и сквозь белоснежный хлопок уже проступало свежее алое пятно. Она знала. Знала, что каждый из этих мужчин — её подчиненных, коллег, врагов — слышал её крики. Эта мысль обжигала сильнее, чем игла Карин, но Сакура заставила себя поднять голову. Её взгляд, мутный и расфокусированный, скользнул по рядам агентов. Она не просила жалости. Она требовала тишины. Саске подошел к ним медленно. Он идеально выдерживал дистанцию, сохраняя безупречную субординацию перед лицом группы, но его глаза выдавали его — в них отражалось всё то пепелище, в которое превратилась его душа за последний час. — Капитан, — его голос был сухим и официальным, предназначенным для чужих ушей. — Машина подана. Позвольте помочь. Он осторожно подставил плечо, перехватывая Сакуру со стороны Карин. Это выглядело как обычная помощь раненому офицеру, но как только его рука коснулась её талии, а её ладонь легла ему на плечо, Саске едва не отшатнулся. Её трясло. Крупная, неуправляемая дрожь прошивала всё её тело — от кончиков пальцев до челюсти. Это был травматический шок вперемешку с полным физическим коллапсом. Она была ледяной, несмотря на тактическую куртку, и Саске чувствовал, как под его пальцами напряжено каждое её сухожилие. Она держалась на одной только гордости, которая была прочнее стали. Сакура на мгновение прислонилась к нему сильнее, чем требовала ситуация. Всего на секунду. Её дыхание, прерывистое и горячее, коснулось его шеи. — Не... не смей... жалеть меня, — прошептала она так тихо, что услышал только он. — Никогда, Харуно, — так же тихо ответил Саске, сжимая её ладонь чуть крепче. Он чувствовал, как её пульс бьется под его пальцами — быстрый, неровный, как у раненой птицы. Она была жива. Это было единственное, что имело значение. Но эта дрожь... она говорила о том, что Сакура Харуно достигла своего абсолютного предела. Агенты расступились, давая им пройти к черному фургону. Сасори открыл дверь, Ли придерживал носилки внутри, но Саске сам усадил её на сиденье, не отпуская, пока не убедился, что она зафиксирована. Дождь смывал кровь с его рук, но он не мог смыть ощущение этой дрожи. Саске захлопнул дверь фургона и обернулся к группе. Маска «вашингтонского принца» снова была на месте, но теперь под ней скрывался зверь, который точно знал имя своей следующей жертвы. Машинист еще не знал, что, заставив Сакуру кричать от боли, он подписал себе смертный приговор, который не отменит ни один суд в этом мире. Возвращение в штаб-квартиру на Федерал-Плаза напоминало траурную процессию. Коридоры были пусты — предрассветный час вымел из здания лишних людей, оставив только дежурных, которые провожали группу «Альфа» короткими, тяжелыми взглядами. Саске не позволил никому другому коснуться её. Он донес Сакуру до кабинета, придерживая так, чтобы каждый шаг по идеально натертому линолеуму не разрывал её изнутри. Он аккуратно уложил её на тот самый кожаный диван, который за последние сутки стал для неё единственным убежищем. Сакура бессильно откинула голову, её мокрые розовые волосы разметались по подушке, а лицо в свете настольной лампы казалось вырезанным из белого мела. Дверь тихо скрипнула — вошла Карин, толкая перед собой стойку с капельницей. Её лицо было сосредоточенным, профессиональная маска медика скрывала усталость. — Кэп, это витамины и сильный обезбол внутривенно, — Карин быстро начала готовить систему, вешая прозрачный пакет на крючок. — Сейчас ты отрубишься часа на три. Позволь себе это, Сакура. Это не просьба. Последнее Карин произнесла почти стальным тоном, заставляя Сакуру открыть глаза. Саске замер у окна, скрестив руки на груди. Он не уходил, превратившись в молчаливую тень, охраняющую её покой. Сакура посмотрела на иглу, которую Карин поднесла к её руке, и вдруг вся её капитанская броня, вся «железная» выдержка просто осыпалась сухой штукатуркой. Она почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, горькая слеза. — Карин... — её голос был едва слышным хрипом. — Мне правда больно. Эти слова прозвучали в тишине кабинета как оглушительный взрыв. Сакура Харуно, которая могла молча переносить пытки и игнорировать пулевые ранения, призналась в этом в присутствии Саске. Она больше не могла притворяться. Каждая клетка её тела кричала от перенапряжения, от холода тоннелей и от того ада, который она пережила на платформе «Сити-Холла» без наркоза. — Я знаю, родная. Я знаю, — Карин мягко погладила её по руке, вводя иглу в вену. — Больше не нужно терпеть. Сейчас всё пройдет. Сакура закрыла глаза. Она чувствовала, как по венам потекла живительная прохлада лекарства. Ей было невыносимо стыдно за свою слабость перед Саске, но в то же время пришло странное, пугающее облегчение. Она признала свое поражение перед болью, и это было первым шагом к тому, чтобы не сойти с ума. Она чувствовала на себе взгляд Саске — тяжелый, обжигающий, полный невыносимого сочувствия, которое он не смел облечь в слова. Он видел её разгром. Он слышал её признание. И Сакура знала, что теперь он никогда не забудет этого момента — когда «железный капитан» превратилась в израненную девочку, молящую о покое. Сознание начало медленно уплывать. Гул тоннелей, крики в темноте и вкус крови на губах растворялись в химическом тумане препарата. Последним, что она запомнила перед тем, как окончательно «отрубиться», был тихий звук шагов Саске, который подошел к дивану и осторожно накрыл её пледом, пахнущим дождем и надеждой. Хидан влетел в штаб-квартиру Федерал-Плаза подобно демону, сошедшему с цепи. Гул его шагов рикошетил от стен, заставляя дежурных агентов инстинктивно хвататься за кобуру. Он выглядел безумным: галстук сбит, в глазах — дикий огонь, а в руке до белизны сжат телефон. — Стой, Хидан! — Темари буквально преградила ему путь, наткнувшись на его грудь. — Я звоню ей уже двадцатый раз! Она не берет трубку! — прорычал он, пытаясь обойти её. — Где она?! Темари резко сократила дистанцию и мертвой хваткой вцепилась в лацканы его дорогого пиджака. Штаб мгновенно замер. Офицеры прекратили печатать, связисты застыли с гарнитурами. — Теперь слушай меня внимательно, адвокат, — прошипела Темари прямо ему в лицо, и её голос дрожал от едва сдерживаемого напряжения. — Сегодня была разведка. Нас чуть не утопили в тоннелях, как сточных крыс. У Сакуры разорвались швы. Наша медик зашивала её прямо там, на бетонном полу. Сейчас она под лекарствами в кабинете. Там Учиха и Карин. Веди себя прилично, она спит! Карин ввела сильнейшее седативное. Сакуру шили наживо, Хидан! Просто сбей спесь, она сейчас в глубокой отключке. Темари, которую до сих пор лихорадило от воспоминаний о криках Сакуры, доносившихся из чрева станции, почти физически ощущала ту боль. Она всё время прокручивала это в голове, гадая, на каком именно стежке она сама бы потеряла сознание. Хидан замер. Его челюсти сжались с таким хрустом, что казалось, зубы превратятся в крошку. Ярость в его глазах сменилась ледяным, колючим ужасом. Он молча оттолкнул руки Темари и направился к кабинету Харуно. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь синеватым светом монитора. Саске сидел за её столом, методично вбивая данные в отчет — его лицо было непроницаемым, маска «вашингтонского принца» сидела как влитая, скрывая бурю внутри. Возле Сакуры на диване сидела рыжая девушка-медик. Её халат был перепачкан кровью — чужой кровью, которая уже успела подсохнуть бурыми пятнами. Когда дверь открылась, оба подняли взгляд на вошедшего. — Если хоть что-то выкинешь, я тебя отсюда уведу с конвоем, — предельно тихо и холодно произнес Учиха, даже не прерывая работы, но его голос вибрировал от скрытой угрозы. Карин лишь коротко кивнула, подтверждая серьезность момента. — Она очень слаба, — почти одними губами прошептала медик. — Пожалуйста, не будите её. Хидан проигнорировал Саске, будто того не существовало. Он подошел к дивану, и всё его напускное величие осыпалось. — Моя девочка... — едва слышно произнес он. Он аккуратно наклонился над ней, его большие ладони зависли в сантиметре от её лица, боясь потревожить этот хрупкий сон. Он внимательно осматривал её, фиксируя каждый новый ушиб, каждую ссадину на её бледной коже. Саске, наблюдая за этой сценой боковым зрением, почувствовал, как внутри него проворачивается ржавый нож. Видеть, как Хидан проявляет эту почти сакральную нежность к Сакуре, было невыносимо. Учиха продолжал печатать, сохраняя идеальную осанку и ледяное спокойствие, но каждый удар по клавишам отдавался в его голове набатом. Он заставил себя остаться «принцем из Вашингтона», безупречным профессионалом, хотя в эту секунду ему хотелось только одного: вышвырнуть этого человека вон и самому занять его место у края дивана. Битва за Сакуру продолжалась даже в тишине её кабинета, пока она сама, убаюканная химическим сном, наконец-то не чувствовала никакой боли.