Часть 6. Гематомы прошлого

В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинского монитора и тихим шипением кондиционера. — Сколько еще она так будет спать? — шепотом спросил Хидан, не сводя глаз с бледного лица Сакуры. Его голос, обычно властный и гремящий, сейчас звучал непривычно надломленно. — Часа два. Не меньше, — отозвалась Карин, поправляя трубку капельницы. — Я забираю её домой, — отрезал Хидан, резко выпрямляясь. — Прямо сейчас. А ты, — он ткнул пальцем в сторону Карин, — поедешь с нами и поможешь с этими капельницами. Это приказ. Карин даже не вздрогнула. Она медленно подняла взгляд на адвоката, и в её глазах не было ни капли страха. — Её лучше не трогать, — твердо произнесла она. — Сейчас её тело — это один оголенный нерв. Любое движение причинит ей дикую боль, даже сквозь седативные. Вам лучше подождать, пока она сама не захочет двигаться. — Пожалуйста, покиньте кабинет, Хидан, — подал голос Саске, не отрываясь от монитора. Его «вашингтонский» тон, безупречно холодный и официальный, резал воздух. — Если вы будете угрожать здоровью капитана своими необдуманными действиями, я думаю, мы быстро с вами справимся. Саске чувствовал, как влажное карго и лонгслив, пропитанные грязной водой тоннелей, противно липнут к телу, вызывая раздражение, но он не шевелился. Он хотел видеть каждый вздох Сакуры, каждое мимолетное движение её ресниц. — Что ты сказал? — прошипел Хидан, делая шаг к столу, его кулаки сжались. Карин резко шикнула, перебивая их обоих. — А ну, замолчали! Оба! — прошипела она, её лицо исказилось от праведного гнева. Она продолжала нежно поглаживать Сакуру по здоровой ноге, которая покоилась у неё на коленях. — Эта женщина спасла мне жизнь, и сейчас я спасаю её. Заткнитесь и дайте ей спать! Уйдите, кем бы вы ни были! Сейчас приоритет — сон, остальное — потом! Хидан замер. Он посмотрел на Сакуру, затем на решительную рыжую девчонку, и чего ему стоило не хлопнуть дверью, выходя из кабинета, знал только один бог. Он буквально вывалился в общий зал штаба, где его тут же перехватила Темари. — Ты! — Хидан ткнул пальцем в её сторону, он был злой как чертяка, и от него исходила почти физическая волна агрессии. — Будешь отчитываться мне каждый час. Каждую минуту! Если её состояние изменится хоть на йоту — звонишь мне первым. Ты поняла?! Темари лишь молча кивнула, понимая, что сейчас с этим человеком спорить бесполезно — он был на грани взрыва. В кабинете Саске проводил Хидана коротким взглядом и снова перевел его на Карин. Его губы тронула едва заметная, почти призрачная усмешка — редкое проявление эмоций для «принца». — Вы мне начинаете нравиться, Карин, — спокойно, в своем привычном репертуаре произнес он. — Оставьте свои комплименты при себе, инспектор, — не оборачиваясь, бросила медик. — Лучше сходите в душ и переоденьтесь. От вас несет сточными водами, а капитану сейчас нужна стерильность, а не запах канализации. Саске чуть приподнял бровь, оценив дерзость новой сотрудницы. Он медленно поднялся, признавая её правоту. Он вернется через пятнадцать минут — чистым, собранным и готовым продолжать этот затянувшийся караул у кровати женщины, которая стала для него важнее всех законов и протоколов. Саске вернулся в кабинет Сакуры через пятнадцать минут. На нем были свежие черные брюки и безупречная белая рубашка с галстуком, но образ «вашингтонского принца» был слегка нарушен: он закатал рукава до локтей, обнажая сильные предплечья, и снова уселся за стол капитана. Перед ним светились мониторы — он методично сверял отчеты остальной группы «Альфа», проверяя каждую деталь их ночного погружения в ад. Карин, продолжая сидеть у ног спящей Сакуры, внимательно наблюдала за ним. Она не была дурой и за годы работы в травматологии научилась видеть людей насквозь — сквозь их ложь, статусы и идеально выглаженные воротнички. — Что вас связывает с Сакурой? — внезапно спросила она, глядя на Учиху в упор. Её голос был тихим, чтобы не потревожить сон капитана, но в нем звучал вызов. Саске даже не поднял головы от экрана. Его пальцы продолжали уверенно летать по клавиатуре. — Работа, — холодно ответил он, отсекая любые попытки залезть к нему в душу. Этот ответ был его стандартным щитом, проверенным годами. — Работа не заставляет мужчину сидеть в три часа ночи в чужом кабинете, впитывая каждый вздох раненой женщины, — Карин слегка прищурилась, поправляя край пледа на Сакуре. — Почему вы не идете к себе? У вас наверняка есть свой шикарный отель или личный кабинет в министерстве. — Потому что меня прислали проверять этот отдел на профпригодность, — Саске наконец остановил работу и перевел на медика свой тяжелый, ледяной взгляд. — Я обязан докладывать в Вашингтон о каждой секунде операции. Состояние капитана — это ключевой фактор эффективности подразделения. Мне важно знать, когда она сможет вернуться в строй. Карин коротко и сухо усмехнулась. — Вы хороший лжец, инспектор. Почти идеальный. Но у вас есть одна проблема. — И какая же? — Саске едва заметно приподнял бровь. — Ваши глаза, — Карин указала взглядом на Сакуру. — Когда вы смотрите на неё, ваша «профпригодность» летит к чертям. Вы выглядите не как ревизор, а как человек, который боится, что мир перестанет вращаться, если она не откроет глаза. Саске промолчал. В кабинете снова воцарилась тишина, прерываемая лишь ровным дыханием Сакуры. Он не стал спорить, потому что любая защита сейчас выглядела бы как признание. — Знаете, что я видела на том мосту? — Карин понизила голос до шепота. — Она бредила, пока была в отключке. Она не звала Хидана. Она звала «Саске». И судя по тому, как вы сейчас сжимаете ручку, вы об этом знаете. Саске резко отвел взгляд к окну, где за стеклом медленно занимался серый нью-йоркский рассвет. Его пальцы действительно до белизны сжали дорогую перьевую ручку. — Это ничего не меняет, Карин, — произнес он, и в его голосе впервые прорезалась усталость. — В этом городе есть маньяк, у капитана разорвано бедро, а у меня есть приказ. Остальное — лирика, на которую у нас нет времени. — Лирика — это то, ради чего люди выживают в таких тоннелях, — отрезала Карин. — Следите за капельницей, инспектор. Если уровень упадет ниже второй отметки — позовите меня. Я пойду заварю кофе, иначе мы оба свалимся рядом с ней. Она встала и тихо вышла, оставив Саске наедине с тишиной, его отчетами и женщиной, которая звала его имя, когда стояла на пороге смерти. Карин вошла бесшумно, неся две дымящиеся бумажные чашки из автомата в коридоре. Она поставила одну на край стола Саске, прямо поверх распечатки отчета, и по-хозяйски устроилась в глубоком кресле напротив него. В кабинете всё еще пахло дождем, медикаментами и едва уловимым ароматом сигарет, который Сакура оставила здесь несколько часов назад. — Так что? — Карин сделала осторожный глоток, не сводя глаз с профиля Саске. — Откуда вы знаете друг друга? Я — могила, Саске. А спрашиваю потому, что на пороге смерти кого попало не зовут. Имена случайных людей не шепчут, когда легкие горят от гари. Саске на секунду замер. Его пальцы, зависшие над клавиатурой, слегка дрогнули, но он тут же взял себя в руки. Он не притронулся к кофе. — Чего вы хотите от меня, Карин? — его голос был подобен хрусту льда под сапогом. — С чего вы решили, что я вам что-то скажу? Вы здесь первый день. Ваша работа — швы и капельницы, а не копание в моем личном деле. — Потому что я видела, как вы смотрите на нее, Учиха, — Карин подалась вперед, и в тусклом свете лампы её очки блеснули. — Когда она кричала там, внизу, без наркоза... вы выглядели так, будто из вас вырезали кусок мяса. Мужчина из Вашингтона с холодным сердцем так не реагирует на «объект проверки». Саске медленно повернул голову к ней. В его глазах отражалась усталость, которую не мог скрыть даже идеальный галстук. — Мы вместе учились в Куантико, — произнес он после долгой паузы, и Карин почувствовала, как каждое слово дается ему с трудом. — Пять лет назад. Мы были лучшими на курсе. И мы были... не просто напарниками. — Пять лет — долгий срок, — Карин кивнула на спящую Сакуру. — Что случилось? Почему сейчас между вами такая стена, что об неё можно разбиться? — Случился Вашингтон, — Саске наконец взял чашку с кофе, но не пил, просто грея пальцы. — Меня перевели. Повысили. Я уехал, не оглядываясь, потому что считал, что карьера важнее того, что мы построили. Я оставил её на руинах наших планов, а теперь вернулся и вижу, что она построила новую жизнь. С этим адвокатом. С этой болью. И с этими таблетками. — Оксикодон, — тихо констатировала Карин. — Вы ведь знали? — Догадывался, — Саске сжал стаканчик так, что картон жалобно хрустнул. — Но увидеть это «наживо»... Это моя вина, Карин. Каждая её судорога на той платформе — это мой счет, который мне предъявила жизнь через пять лет. — И что теперь? — Карин внимательно изучала его лицо. — Вы приехали разрушить то, что она создала с Хиданом? Или вы приехали её спасать? Саске посмотрел на спящую Сакуру. Её ресницы дрогнули, но она не проснулась. Пиджак, наброшенный на её плечи, чуть сполз, и Саске встал, чтобы аккуратно поправить его. — Я приехал закончить дело Машиниста, — ответил он, возвращаясь на место. — А остальное... остальное решит она, когда придет в себя. Если она захочет, чтобы я исчез навсегда — я исчезну. Но только после того, как этот город станет для неё безопасным. Карин промолчала. Она видела, что за маской «вашингтонского принца» скрывается человек, который готов сжечь себя дотла, лишь бы искупить ту старую вину. Она откинулась на спинку кресла, понимая, что в этой игре нет простых решений, а Машинист — лишь одна из угроз, нависших над капитаном Харуно. Рассвет за окном штаба окрасил небо в грязно-серый цвет, но в кабинете Сакуры по-прежнему царил искусственный полумрак. Карин медленно допила свой кофе, глядя на то, как Саске методично, почти механически перебирает документы. — Я никому не скажу, — тихо произнесла она, нарушая тишину. — Она спасла меня от этого Машиниста, я по гроб жизни в долгу перед ней. Она дала мне работу здесь, когда я была на грани... Скажите, Хидан знает о вашем прошлом? Саске на мгновение замер, и уголок его губ дернулся в холодной, едва заметной усмешке. — Если он на самом деле такой хороший адвокат, как о нем говорят, то он узнал всё еще в тот день, когда мой приказ о переводе лег на стол комиссара. Просто держится. Пока что. — А вы уже копнули под него, как я понимаю? — Карин поймала его мимолетную реакцию. Она видела этот блеск в глазах — азарт хищника, который изучил территорию врага. — Это не обсуждается, — отрезал Саске, возвращаясь к монитору. Его тон ясно давал понять, что досье на «защитника Сакуры» уже давно заучено им наизусть. — У вас сильный соперник, Учиха, — констатировала Карин, откидываясь на спинку кресла. — И, кажется, мы оба немного опоздали с извинениями. Пять лет — это не просто срок, это целая жизнь, которую она прожила без вас. Хидан кажется опасным человеком. Не потому, что он адвокат, а потому, что он был рядом, когда её мир рушился. Саске наконец отложил ручку и посмотрел на медика. В его взгляде не было злости — только горькое признание факта. — Опасность Хидана в том, что он дает ей то, чего не смог дать я — предсказуемость и защиту. Он — её якорь. А я... я всегда был штормом. — Штормы очищают воздух, Саске, но якоря спасают во время крушения, — Карин перевела взгляд на Сакуру. — Она выбрала его не просто так. Он заполнил пустоту, которую вы оставили. И если вы решите его убрать, подумайте: не станет ли эта новая пустота для неё фатальной? — Я не собираюсь его «убирать», если он делает её счастливой, — Саске произнес это так тихо, что Карин едва расслышала. — Но я вижу её отчеты. Я вижу таблетки. Я вижу, как она медленно сгорает. Если его «защита» привела к тому, что капитан ФБР сидит на оксикодоне, значит, этот якорь тянет её на дно. Карин промолчала. Она знала, что Саске прав, но также знала, что правда — это самое болезненное лекарство. Она посмотрела на капельницу: жидкость медленно уходила в вену Сакуры, даря ей еще немного времени в мире без боли и сложных выборов. — Знаете, что самое ироничное? — Карин грустно улыбнулась. — Вы оба готовы сжечь этот город ради неё. Но никто из вас не спросил, не хочет ли она просто, чтобы её оставили в покое. Саске ничего не ответил. Он снова погрузился в работу, но его пальцы на клавиатуре двигались уже не так уверенно. Слова Карин попали в самую цель, напоминая о том, что его возвращение может стать для Сакуры либо спасением, либо последним толчком в пропасть. Действие седативных препаратов отпускало медленно, неохотно, оставляя во рту привкус металла и сухости. Сакура открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Тяжелые шторы в кабинете были задернуты, но сквозь щель пробивался настойчивый свет нью-йоркского утра. Прямо перед собой она увидела троих. Саске сидел за её столом, прямой и холодный, как клинок. Хидан застыл у края дивана, его лицо было искажено смесью облегчения и ярости. И Карин. Рыжая девушка-медик сидела ближе всех, и в её умных глазах Сакура прочитала то, чего боялась больше всего — понимание. Карин уже всё знала. О Куантико, о Саске, о той боли, которую не заглушить оксикодоном. — Капитан, с возвращением, — спокойно произнесла Карин. Хидан тут же рванулся вперед, сокращая дистанцию, его рука уже потянулась к плечу Сакуры, но Карин профессионально и жестко оттеснила его локтем, не давая прикоснуться к пациентке. — Назад, адвокат. Мне нужно проверить её состояние, — отрезала она. Карин действовала быстро: проверила реакцию зрачков на свет, замерила давление, фиксируя цифры в блокноте. Она наклонилась к самому уху Сакуры, делая вид, что поправляет повязку на её плече, и едва слышно прошептала: — Я могу их выгнать, чтобы вы еще отдохнули. Если хотите остаться одна — скажите «болит». Если готовы к их разборкам — скажите «уже лучше». Сакура посмотрела на Саске, который не сводил с неё тяжелого взгляда, затем на Хидана, чье присутствие сейчас давило сильнее, чем бетонные своды тоннелей. Она не хотела выбирать. Не сейчас, когда голова еще кружилась от химии. — Карин… болит, — произнесла Сакура, и это не было ложью. Бедро пульсировало огнем, а в груди будто провернули ржавый нож. Она снова прикрыла глаза, тяжело и рвано дыша. Карин тут же выпрямилась, её лицо стало непроницаемым, как у старшей медсестры в отделении интенсивной терапии. Она развернулась к мужчинам, и в её голосе зазвенел металл. — Так, господа, — она указала рукой на дверь. — На выход. Все. — Я никуда не пойду, пока она не скажет, что ей нужно домой! — вскинулся Хидан, его голос начал набирать опасные децибелы. — Вы пойдете вон прямо сейчас, — Карин сделала шаг к нему, её рост был меньше, но авторитет медика в эту секунду подавлял всё остальное. — Мне нужно её переодеть и обработать повязки, которые мы игнорировали во время её болевого шока в тоннелях. У неё жар, и мне не нужны здесь лишние свидетели. Вон из кабинета! Она перевела взгляд на Саске. Тот медленно поднялся со стула. Он не стал спорить. Инспектор Учиха понимал язык фактов лучше, чем язык эмоций. Он коротко кивнул Карин, признавая её право на территорию, и направился к выходу. — Хидан, — Саске остановился у двери, не оборачиваясь. — Вы слышали доктора. Пойдемте, нам обоим нужно дать ей время. Хидан скрипнул зубами так громко, что звук разнесся по всей комнате. Он бросил на Сакуру последний, полный собственнической боли взгляд и, подчиняясь напору Карин, вышел следом за Учихой. Дверь закрылась с негромким щелчком замка. В кабинете наконец-то стало тихо. Карин выдохнула, расслабляя плечи, и снова присела на край дивана. — Спасибо, — прошептала Сакура, не открывая глаз. — Не за что, кэп, — Карин потянулась за чистыми бинтами. — Но учтите: они за дверью. И ни один из них не собирается уходить из вашей жизни просто так. А теперь давайте посмотрим, что у нас с бедром. Нам нужно привести вас в порядок до того, как Машинист снова подаст голос. Коридор перед кабинетом капитана Харуно превратился в зону отчуждения. Агенты, проходившие мимо, старались вжиматься в противоположную стену, чувствуя, как воздух между двумя мужчинами буквально искрит от статического электричества. Саске стоял, скрестив руки на груди и оперевшись плечом о холодный бетон стены. Его взгляд был направлен куда-то сквозь пространство, пустой и ледяной. Хидан, напротив, не мог стоять спокойно. Он засунул руки в карманы дорогих брюк, меряя шагами узкий проход, пока наконец не остановился прямо напротив Учихи. — Чего ты не уходишь к себе в кабинет, инспектор? — пробасил Хидан, и в его голосе прорезались рычащие нотки. — Твое присутствие здесь уже начинает утомлять. — Жду вердикта медика, — не меняя позы, ответил Саске. Его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. — Вашингтон хочет знать о профпригодности капитана Харуно. Моя работа — фиксировать факты. — Вашингтон? Или ты? — Хидан сделал шаг вперед, опасно сокращая дистанцию. Его галстук был развязан, вид — агрессивный и дикий. — Ты думаешь, я дурак? Чего ты вернулся, придурок? Спустя пять лет решил, что здесь тебя кто-то ждет? Саске медленно перевел на него взгляд. В глубине его черных зрачков не было гнева — там была только бесконечная, выжженная пустыня. — Во-первых, да, вы дурак, если позволяете себе разговаривать со мной в такой манере в здании Федерального Бюро, — холодно перечислил Саске, загибая пальцы в уме. — Во-вторых, у вас нет официального разрешения здесь находиться без специального допуска, и я закрываю на это глаза только из уважения к состоянию капитана. В-третьих... вернулся откуда? Хидан оскалился, его лицо покраснело от сдерживаемой ярости. — Из своего ада, Учиха! Ты бросил её, когда она в тебе нуждалась, а теперь притащился проверять «профпригодность»? Я был тем, кто собирал её по кускам. Я — тот, кто знает, как она кричит по ночам от кошмаров, которые ты ей оставил. — Если вы были тем, кто её «собирал», — Саске наконец оттолкнулся от стены и выпрямился, становясь вровень с адвокатом, — то почему она сидит на тяжелых психотропах? Почему её тело — это сплошной рубец? Ваша «забота» похожа на медленное удушение, Хидан. Вы купили ей квартиру, дали работу, но вы не дали ей покоя. — А ты дашь? — Хидан почти прошипел это ему в лицо. — Твое появление чуть не стоило ей жизни сегодня в тоннелях. Она рвет жилы, чтобы доказать тебе, что она сильная. Ты — её главная слабость, и ты это знаешь. — Именно поэтому я здесь, — Саске не отвел взгляда. — Чтобы эта слабость больше не убивала её. Машинист — это работа. А то, что между нами — это приговор, который мы оба приводим в исполнение каждый день. Хидан замахнулся, его кулак на мгновение сжался так, что побелели костяшки, но он вовремя вспомнил слова Карин. Драка в коридоре ФБР означала бы мгновенный арест и конец его доступа к Сакуре. Он с трудом разжал руку и поправил лацкан пиджака. — Слушай меня, вашингтонский принц, — Хидан понизил голос до угрожающего шепота. — Ты здесь временно. Твоя проверка закончится, и ты уедешь обратно в свой стерильный офис. А я останусь. И если я еще раз увижу её в таком состоянии по твоей вине — никакие значки тебя не спасут. — Мы оба знаем, что я не уеду, пока не закрою это дело, — спокойно ответил Саске, снова принимая отстраненный вид. — А до тех пор — советую вам заняться своими судебными исками. Здесь территория закона, который вы так любите обходить. Дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появилась Карин. Она окинула обоих мужчин уничтожающим взглядом. — Если вы закончили меряться эго, — сухо бросила она, — капитан просила передать, что совещание по делу Машиниста назначено на четырнадцать ноль-ноль. Всем быть в полной готовности. И уберите этот тестостерон из коридора, от него цветы в приемной вянут. Саске и Хидан одновременно посмотрели на закрывшуюся дверь. Между ними больше не было слов — только глухая ненависть и общая цель, которая в этот раз развела их по разным углам ринга, но не закончила бой. В кабинете царила стерильная полутьма. Карин действовала быстро и профессионально: она помогла Сакуре обмыть тело влажными губками, аккуратно обходя свежие повязки на бедре и плече. Когда капитан стянула промокшую майку, Карин на мгновение замерла, и в её горле застрял судорожный вздох. Вся спина Сакуры — от лопаток до поясницы — была иссиня-черной. Огромная гематома, оставшаяся после страшного удара о корпус машины на мосту, выглядела как зловещая карта боли. Кожа в этом месте была натянутой и глянцевой, а по краям синяк переходил в болезненно-желтые и багровые разводы. — О господи, Сакура... — прошептала Карин, едва касаясь края гематомы прохладной губкой. Сакура лишь крепче сжала зубы, глядя в стену. Она чувствовала каждое прикосновение как удар током. После обмывания она с трудом натянула свои широкие черные спортивные штаны из тяжелой ткани и плотный топ. Её розовые волосы, снова влажные после импровизированного душа, тяжелыми прядями легли на плечи. — Карин... одолжишь свою куртку ФБР? — Сакура подошла к зеркалу, нанося легкий макияж на бледную кожу, чтобы скрыть серость лица. — Моя куртка осталась в машине Саске, а я не хочу этих взглядов. Если они увидят мою спину, никто не будет смотреть на таблицы. Все будут видеть только жертву, а мне нужно, чтобы они видели командира. — Конечно, сейчас принесу, — Карин быстро направилась к двери. Она открыла дверь кабинета, собираясь выйти в коридор, и в этот короткий миг, пока створка оставалась распахнутой, Саске и Хидан, не сговариваясь, заглянули внутрь. Сакура стояла спиной к двери, рассматривая свое отражение. На ней был только короткий спортивный топ, который не скрывал абсолютно ничего. Хидан почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он видел её обнаженной сотни раз, он знал каждый изгиб её тела, но эта чернота, разлившаяся по её спине, ударила его сильнее, чем если бы его самого швырнули об асфальт. Его «девочка», которую он так старательно оберегал, была искалечена. Гнев, который кипел в нем всё утро, внезапно сменился ледяным, удушающим отчаянием. Он понял, что его защита была иллюзией — Машинист дотянулся до неё, несмотря на все его деньги и влияние. Саске застыл, превратившись в изваяние. Он смотрел на её спину, и в его мозгу вспыхнула картинка из Куантико: Сакура, смеющаяся на тренировочном ринге, её кожа — чистая и безупречная. Эта черная метка на её теле была для него приговором. Это был след его отсутствия. Каждое темное пятно на её лопатках кричало о том, что он опоздал на пять лет. Он почувствовал, как внутри него что-то окончательно сломалось — та самая вашингтонская выправка, которая позволяла ему сохранять лицо. Сейчас он видел не «капитана Харуно», а женщину, чью боль он буквально ощущал на своих ребрах. Карин быстро вернулась с курткой, закрывая обзор своим телом. — Вот, держи, — она набросила плотную ткань на плечи Сакуры. Сакура застегнула молнию до самого подбородка, пряча под эмблемой ФБР свою уязвимость. Она выдохнула, расправила плечи через силу и повернулась к двери. — Совещание начинается, — произнесла она голосом, в котором не осталось и следа от недавних слез. — Господа, займите свои места. Она прошла мимо них в зал заседаний — прямая, гордая и смертельно раненая, оставляя двух самых влиятельных мужчин в её жизни стоять в тишине коридора, оглушенных видом её изувеченной спины. Два часа в конференц-зале пролетели как в лихорадочном бреду. Сакура стояла у интерактивной доски, и хотя куртка ФБР была расстегнута, открывая вид на простой черный топ, она сидела на ней как броня. Каждый раз, когда Сакура поднимала руку, чтобы переключить слайд или указать на схему тоннелей, ткань натягивалась на её иссиня-черной спине, и она видела, как вздрагивают челюсти Саске и как бледнеет Хидан, сидящий в конце стола. Она выдержала. Ни один мускул на её лице не дрогнул, когда она объясняла группе «Альфа» их ошибки при отходе. Она говорила четко, жестко, по делу, хотя внутри всё горело. Бедро пульсировало в такт секундной стрелке на стене, а спина казалась одним огромным очагом воспаления. Ей до безумия хотелось просто осесть на пол и потерять сознание, чтобы эта агония прекратилась хотя бы на мгновение, но она не могла себе этого позволить. Не перед ними. — Итак, подведем итог, — Сакура вывела на экран стоп-кадр с розовым лоскутом атласа. — Машинист использует станции-призраки как перевалочные пункты, но его основное логово находится глубже. Вода в тоннелях — его союзник, он знает расписание сбросов. Сасори, к вечеру мне нужен полный список всех заброшенных коллекторов, которые не затапливаются во время приливов. — Понял, кэп, — Сасори коротко кивнул, стараясь не смотреть на её искусанные губы. — Свободны. Все, кроме инспектора Учихи и Карин, — Сакура выключила экран. Зал медленно опустел. Хидан задержался в дверях, его взгляд метался между расстегнутой курткой Сакуры и её бледным профилем. Он хотел подойти, хотел обнять её, увести отсюда, но ледяное спокойствие, с которым она вела брифинг, воздвигло между ними стену. Он молча вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Сакура наконец позволила себе опереться на стол. Её руки заметно дрожали. — Ты сумасшедшая, Харуно, — тихо произнесла Карин, подходя к ней с новой дозой обезболивающего в шприце. — Твои показатели зашкаливают. Еще десять минут, и ты бы просто рухнула. — Но я не рухнула, — прохрипела Сакура, не глядя на Саске, который продолжал стоять у окна, неподвижный, как статуя. Саске медленно повернулся. Его белая рубашка была расстегнута на одну пуговицу, рукава всё еще закатаны. Он смотрел на Сакуру так, будто видел её душу, обнаженную и израненную. — Вашингтон получит отчет о том, что капитан Харуно сохраняет полный контроль над ситуацией, — его голос был тихим, почти интимным в пустоте зала. — Но лично от себя, Сакура... я бы хотел, чтобы ты хотя бы раз за эти пять лет перестала быть героем. Сакура наконец подняла на него глаза. Зеленая радужка была затуманена болью и усталостью. — У меня не было выбора, Саске. В отличие от тебя, мне некуда было уезжать, когда стало слишком больно. Карин ловко ввела препарат через катетер в её руке. Сакура почувствовала, как по телу разливается тяжелое, вязкое тепло. Боль не ушла совсем, но она отодвинулась на задний план, превратившись в глухой шум. — Карин, оставь нас на минуту, — попросил Саске, не сводя глаз с Сакуры. Рыжая девушка-медик перевела взгляд с одного на другого, вздохнула и собрала инструменты. — Десять минут. Потом я увожу её спать в жилой блок. И это не обсуждается ни инспекторами, ни капитанами. Когда дверь за Карин закрылась, Саске сделал шаг к Сакуре. Он подошел вплотную, так что она почувствовала жар его тела и знакомый запах его парфюма, смешанный с запахом озона. — Зачем ты это делаешь? — спросил он, глядя на край её черной гематомы, выглядывающей из-под расстегнутой куртки. — Зачем ты выставляешь свою боль напоказ перед ними? Перед ним? — Чтобы они не забывали, — Сакура с трудом выпрямилась, преодолевая сопротивление мышц. — Чтобы Хидан понимал, что его деньги меня не спасут, а ты... чтобы ты видел, что я стала тем, кем ты хотел меня видеть в Куантико. Идеальным солдатом. Который больше не чувствует ничего, кроме цели. Саске протянул руку, колеблясь всего секунду, и осторожно коснулся кончиками пальцев её подбородка, заставляя смотреть на себя. — Ты врешь, — прошептал он. — Ты чувствуешь всё. И это убивает тебя быстрее, чем Машинист. Тишина в пустом зале заседаний стала почти осязаемой. Сакура чувствовала, как лекарство, введенное Карин, тяжелой волной разливается по венам, притупляя острые грани физической боли, но оставляя её беззащитной перед другой — той, что жгла изнутри. Пальцы Саске на её подбородке были горячими, контрастируя с ледяным воздухом кондиционеров. Он заставлял её смотреть прямо в его темные, почти черные глаза, в которых сейчас не было ни грамма вашингтонского высокомерия. — Что ты делаешь?.. — прошептала она, и её голос предательски дрогнул. Она хотела оттолкнуть его, хотела застегнуть куртку до самого подбородка, чтобы спрятать и гематомы, и это бешеное сердцебиение, но тело её не слушалось. — Сакура, — прохрипел он, переводя взгляд на её губы, всё еще припухшие после вчерашнего. — Я не могу... не могу смотреть, как тебе больно. Каждая твоя судорога, каждый этот чертов синяк на твоей спине... это как будто бьют меня. — Не. Смотри, — отчеканила она, стараясь вернуть голосу прежнюю сталь, хотя под его взглядом эта сталь плавилась, как воск. — Закрой глаза, Саске. Развернись и уйди, как ты сделал пять лет назад. У тебя это отлично получается. Она видела, как по его лицу пробежала тень боли — настоящей, не напускной. Он не убрал руку, наоборот, его большой палец медленно провел по её нижней губе, стирая остатки помады. — Я не ушел тогда, потому что хотел сделать тебе больно, — тихо произнес он, сокращая расстояние между ними до минимума. — Я ушел, потому что думал, что без меня ты будешь в безопасности. Что Бюро не сожрет тебя, если я не буду тянуть тебя за собой в это пекло. — И как, сработало? — Сакура горько усмехнулась, чувствуя, как кружится голова. — Посмотри на меня, Саске. Посмотри на мою спину. Посмотри на мои руки, которые трясутся без таблеток. Твой план провалился по всем пунктам. — Я вижу, — он почти коснулся своим лбом её лба. — И именно поэтому я не уйду сейчас. Хидан может давать тебе комфорт, может оплачивать твои счета и называть тебя «своей девочкой», но он никогда не поймет ту тьму, которую ты носишь в себе. А я — часть этой тьмы. — Ты — её причина, — выдохнула она, закрывая глаза. Химическое тепло препарата начало путать мысли. Сакура чувствовала запах его кожи — смесь дорогого мыла, табака и того самого морозного воздуха, который всегда сопровождал его появление. Ей хотелось ударить его и одновременно вцепиться в его рубашку, чтобы не упасть. — Пусть так, — Саске переложил руку ей на затылок, запуская пальцы в мокрые розовые пряди. — Но я единственный, кто знает, как вытащить тебя из этого лабиринта, Харуно. Потому что я сам его построил. Он замер в миллиметре от её губ. Сакура чувствовала его рваное дыхание. Это был момент, когда всё — Машинист, ФБР, Хидан, ожидающий за дверью — перестало иметь значение. Остались только два сломленных человека в пустом зале, где тени прошлого были длиннее, чем свет настоящего. Глава 68. Точка невозврата Тишина в зале заседаний стала удушающей. Сакура чувствовала, как под действием седативных препаратов мир вокруг начинает терять четкие контуры, превращаясь в зыбкое марево, где единственной точкой опоры был он. Саске. Его рука на её затылке, его пальцы, запутавшиеся в мокрых розовых прядях, — всё это вызывало в памяти вспышки из их общего прошлого, которые она так долго и старательно пыталась стереть. — Что ты делаешь, Саске?.. — её шепот сорвался на выдох. Она не могла выносить этой интимной близости. Это была капитуляция по всем фронтам, разрушение последней линии обороны. Она держалась из последних сил, но он был слишком близко. Такой родной. Такой её. Тот самый Саске, который когда-то обещал, что они всегда будут прикрывать друг друга. — Пожалуйста, остановись... как ты не понимаешь? — шептала она, и по её щеке, вопреки всей капитанской выдержке, скатилась слеза. — Ты не можешь просто ворваться сюда спустя пять лет и вести себя так, будто имеешь на меня право. У меня есть жизнь. У меня есть Хидан. У меня есть... обязанности. — Обязанности? — Саске еще сильнее сократил расстояние, так что их дыхание смешалось. — Твоя единственная обязанность сейчас — выжить, Сакура. А ты убиваешь себя. Каждый день. Этими таблетками, этой работой, этой ложью самой себе. Он смотрел на её губы — искусанные, дрожащие, — и его взгляд был темнее грозового неба над Гудзоном. — Ты говоришь «остановись», но твое сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди прямо мне в ладонь, — его голос стал низким, вибрирующим. — Хидан дает тебе покой, я знаю. Но покой — это не то, что тебе нужно. Тебе нужен кто-то, кто не побоится твоих шрамов. Кто не будет отворачиваться, когда ты кричишь во сне. — Он не отворачивается! — выдохнула Сакура, пытаясь отстраниться, но спинка стола упиралась ей в поясницу, не давая пространства для маневра. — Он любит меня. По-настоящему. Без условий и без Вашингтона. — Он любит ту версию тебя, которую сам себе придумал, — Саске переложил вторую руку ей на талию, осторожно, стараясь не задеть гематому на спине, но его хватка была властной. — А я люблю ту, что сидела со мной в засадах в Куантико. Ту, что не боится крови и правды. Сакура... посмотри на меня. Она подняла глаза, полные боли и затуманенные лекарством. В этот момент она ненавидела его за то, как легко он читал её душу, и любила за то, что он был единственным, кто вообще пытался это делать. — Ты разрушишь всё, — прошептала она. — Если ты сейчас не отпустишь меня... пути назад не будет. Хидан не простит. Я сама себе не прощу. — Мы уже давно перешли точку невозврата, — ответил Саске. — Пять лет назад, когда я уехал. Или вчера, на том мосту. Выбор уже сделан, Сакура. Мы просто доигрываем партию. Он не поцеловал её. Он просто прижался своим лбом к её лбу, закрыв глаза. Это было интимнее любого поцелуя — молчаливое признание в том, что они оба по-прежнему принадлежат друг другу, как бы сильно они ни пытались это отрицать перед всем миром и самими собой. Саске чувствовал, как под его ладонью бьется её пульс — загнанный, неровный, лихорадочный. Для него этот контакт был сродни удару тока, который прошивал пять лет ледяного оцепенения. Касаться её снова после стольких лет пустоты было физически больно, но эта боль была единственным доказательством того, что он всё еще жив. В Вашингтоне он научился быть машиной. Чистый анализ, холодный расчет, безупречные отчеты. Но сейчас, в полумраке зала заседаний, вся его броня осыпалась пеплом. Когда он зарывался пальцами в её влажные розовые пряди, в памяти вспыхивал не Куантико с его полигонами, и не кровь на мосту. Его «якорем» было утро. Субботнее утро в их крошечной съемной квартире, залитой косым светом солнца. Он видел её — настоящую. Сакура, заспанная, со спутанными после ночи волосами, в его старой темно-синей футболке, которая была ей до середины бедра. Она всегда подворачивала слишком длинные рукава, и они всё равно сползали. Она стояла на кухне, босиком на холодном полу, и смеялась над какой-то его неуклюжей шуткой, щурясь от яркого света. Тот смех был самым чистым звуком в его жизни. Без привкуса пороха, без тяжести значка, без теней маньяков. Просто Сакура. Его Сакура. — Сакура... — прохрипел он, почти задыхаясь от этого воспоминания, которое сейчас наложилось на реальность: её черную от гематом спину и запах антисептиков. Он чувствовал, как её тело под курткой ФБР постепенно расслабляется под действием седативных, и эта вынужденная капитуляция разрывала ему сердце. Он помнил вкус её кожи в те рассветные часы — она пахла персиковым шампунем и домашним уютом. А теперь от неё везло только опасностью и отчаянием. Его рука на её затылке не просто удерживала её. Он пытался прощупать ту нить, которая всё еще связывала их через годы молчания. Он понимал: Хидан видит в ней женщину, которую нужно спасать, трофей, который нужно охранять в золотой клетке. А Саске... Саске видел в ней ту девчонку в своей футболке, которая была его единственным домом. И осознание того, что он сам разрушил этот дом, жгло сильнее, чем любая рана. «Пожалуйста, остановись», — просила она, но он чувствовал, как она непроизвольно подается навстречу его теплу. Саске прикрыл глаза, вдыхая запах её волос. Это было его персональное проклятие. Он вернулся не для того, чтобы проверять «профпригодность». Он вернулся, потому что за пять лет в Вашингтоне так и не смог найти никого, кто смеялся бы в его футболке так же, как она. И видя её сейчас — изломанную, на грани срыва, — он поклялся себе: чего бы это ни стоило, он вернет ей тот смех. Даже если для этого ему придется сжечь весь Нью-Йорк вместе с Машинистом и самим собой. — Я не остановлюсь, Сакура, — выдохнул он ей в самые губы. — Потому что ты — это всё, что у меня осталось настоящего. Лекарство окончательно взяло верх над разумом, превращая реальность в мягкий, ватный кокон. Сакура чувствовала, как её голова тяжелеет, а воля вытекает из пальцев, словно песок. Она больше не боролась. Она просто дышала с ним в унисон, уткнувшись лбом в его плечо, впитывая тепло, которое было ей необходимо больше, чем кислород. Саске не шевелился. Он был её скалой в этом шторме, её единственным якорем. Его ладонь на её затылке чуть сжалась, когда она непроизвольно всхлипнула, борясь с накатывающей темнотой сна. — Саске… — прошептала она. Это не было официальным обращением к инспектору. В этом звуке не было льда Вашингтона или горечи последних дней. Голос Сакуры стал мягким, тягучим, лишенным всякой защиты. Она произнесла его имя с той самой интонацией из их общих субботних рассветов — тихо, с придыханием, как будто звала его из соседней комнаты, чтобы он принес ей кофе или просто обнял, прогоняя остатки сна. Саске вздрогнул. Этот звук ударил его в самую грудь, пробивая бронежилет, ребра и всё то наносное величие, которое он строил пять лет. Его дыхание перехватило. На мгновение ему показалось, что стены конференц-зала ФБР исчезли, и они снова в той маленькой квартире, где на подоконнике цвел засохший кактус, а на полу валялись его старые кроссовки. — Саске… — повторила она еще тише, почти угасая, и её пальцы слабо сжали ткань его белой рубашки на груди. Он не выдержал. Его «вашингтонская маска» не просто треснула — она взорвалась мириадами осколков. Саске зажмурился, чувствуя, как в горле встал комок. Он прижал её к себе с такой силой, будто пытался срастись с ней, защитить её от всего мира и от самого себя. — Я здесь, Сакура, — прохрипел он, зарываясь лицом в её волосы. — Я здесь. Больше никто тебя не тронет. Он чувствовал, как она окончательно обмякла в его руках. Препарат Карин сделал свое дело — Сакура провалилась в глубокий, тяжелый сон прямо у него на груди. Её дыхание стало ровным, а тело — тяжелым и беззащитным. Саске стоял так несколько минут, не решаясь пошевелиться. Он смотрел на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами и понимал: то, что она позвала его так, было самым страшным и самым прекрасным признанием в его жизни. Она не забыла. За пять лет с Хиданом, за сотни выпитых таблеток, за десятки раскрытых дел — она сохранила в себе ту Сакуру, которая принадлежала только ему. Он осторожно подхватил её под колени и на руки, стараясь не потревожить раненое бедро. Куртка ФБР соскользнула с её плеча, обнажая край черной гематомы, и Саске коснулся губами её лба — коротко, почти невесомо, как клятву. Когда он вышел из зала заседаний, неся её на руках, в коридоре было пусто. Только Карин ждала у входа в жилой блок, скрестив руки на груди. Она увидела лицо Саске — и все вопросы застряли у неё в горле. Инспектор Учиха больше не выглядел как высокомерный ревизор. Он выглядел как человек, который только что нашел свое сокровище на пепелище и готов убить любого, кто посмеет на него взглянуть. — В какую палату? — коротко спросил он. Его голос был стальным, но в нем слышалась такая глубинная нежность, от которой у Карин пошли мурашки. — Сюда, — Карин быстро открыла дверь в стерильный бокс отдыха. — Положи её на кровать. И Саске… Хидан ушел в кафетерий, но он вернется через десять минут. — Пусть возвращается, — Саске аккуратно уложил Сакуру на белоснежные простыни и начал расшнуровывать её тяжелые ботинки. — Сегодня он её не заберет. Саске вышел из жилого блока, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре пахло озоном и крепким кофе — Хидан как раз возвращался из кафетерия, сжимая в руке нетронутый бумажный стаканчик. Увидев Учиху, выходящего из святая святых медицинского отсека, адвокат мгновенно преобразился: плечи напряглись, взгляд стал колючим и опасным. — Она вырубилась, — произнес Саске своим безупречным «вашингтонским» тоном. Внутри у него всё еще вибрировал её шепот — то самое «Саске», сказанное из глубины сна. Это было сакральное знание, интимный трофей, который он не собирался показывать никому, а уж тем более человеку, стоящему перед ним. — Вам лучше уйти домой, — продолжил Саске, не меняя выражения лица. — Карин выставила всех из жилого блока. Сегодня капитан останется в штабе под присмотром доктора, которого она выбрала лично. Это не обсуждается. — Сдурел? — пробасил Хидан, и его голос эхом разнесся по пустому коридору. Он в два шага преодолел расстояние между ними и мертвой хваткой вцепился в воротник белоснежной рубашки Учихи, сминая дорогую ткань. Стаканчик с кофе выпал из его рук, расплескав коричневую жижу по линолеуму, но Хидан этого даже не заметил. — Ты думаешь, я оставлю её здесь с тобой? После того, что ты с ней сделал в этих гребаных тоннелях? — Хидан тряхнул его, и его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Саске. — Я забираю её домой. Сейчас же. Саске не шелохнулся. Он посмотрел на Хидана сверху вниз, как смотрят на назойливое насекомое, которое по неосторожности залетело в стерильную зону. Вместо того чтобы перехватить руки адвоката, он намеренно засунул ладони в карманы брюк, демонстрируя полное, почти пугающее спокойствие. — Я бы на вашем месте этого не делал, адвокат, — тихо, почти лениво произнес Саске. — Иначе я перекрою вам кислород в два счета. Один звонок в службу безопасности — и ваш пропуск будет аннулирован навсегда. Вы больше не переступите порог этого здания даже как посетитель, не говоря уже о роли «защитника». — Ты мне угрожаешь? — прошипел Хидан, но его хватка на мгновение ослабла. — Я констатирую факты, — Саске сделал едва заметный шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Хидана. — Сейчас она спит. И её сон — это единственное, что отделяет её от болевого шока. Если вы ворветесь туда и начнете качать права, вы убьете её быстрее, чем Машинист. Вы этого хотите? Быть причиной её новой агонии? Хидан медленно разжал пальцы. Он посмотрел на смятый воротник Саске, затем на закрытую дверь жилого блока. В его глазах отразилось такое отчаяние, которое бывает только у людей, понимающих, что они проигрывают битву за то, что им дороже всего. — Ты ненавидишь меня, Учиха, — выдохнул Хидан, отступая на шаг. — Но ты ненавидишь её слабость еще больше. Ты приехал сюда не спасать её. Ты приехал её сломать, чтобы она снова стала той, кем была с тобой. — Я приехал вернуть ей право выбора, — ответил Саске, поправляя воротник одним точным движением. — А теперь идите домой, Хидан. Вызовите клининг, поспите. Завтра будет долгий день. Машинист не любит, когда его игнорируют так долго. Хидан ничего не ответил. Он развернулся и зашагал к выходу, его шаги тяжело бухали по коридору, отдаваясь в голове Саске ритмом неизбежной войны. Саске проводил его взглядом до самого лифта, а затем снова повернулся к двери жилого блока. Он не зашел внутрь. Он просто прислонился спиной к стене, закрыл глаза и впервые за пять лет почувствовал, что он дома. В этом холодном, пахнущем смертью штабе ФБР, пока за стеной дышала Сакура, его мир снова обретал смысл. Тишина в коридоре жилого блока была почти осязаемой. Саске прислонился затылком к холодной стене, прикрыв глаза. Усталость последних суток тяжелым грузом давила на плечи, но сон не шел. Вместо этого в памяти, пробиваясь сквозь наслоения вашингтонского льда, всплыл вечер их выпускного в академии Куантико. Это было пять лет назад. Вечер, когда мир казался бесконечным, а их будущее — общим. Он помнил, как они вошли в зал. Сакура была ослепительна. На ней было черное шелковое платье на тонких бретелях, которое облегало её фигуру, словно вторая кожа. Глубокий вырез на спине открывал её безупречную, чистую кожу — ту самую, которая сейчас была скрыта под страшной гематомой. В тот вечер на неё смотрели все. Мужчины замирали с бокалами в руках, а коллеги по курсу завистливо шептались, но Сакура видела только его. — Ты выглядишь слишком вызывающе для агента ФБР, Харуно, — прошептал он ей тогда на ухо, притягивая к себе во время танца. — Привыкай, Учиха, — ответила она с той самой дерзкой улыбкой, от которой у него перехватывало дыхание. — Это последнее предупреждение перед тем, как я стану твоим официальным кошмаром. Но то, что было потом, после официальной части, когда они сбежали в его съемную квартиру, до сих пор заставляло кровь Саске закипать. По телу предательски разливался жар, стоило ему вспомнить, как он расстегивал молнию на том самом платье. Он помнил шероховатость атласа под своими пальцами и то, как платье соскользнуло к её ногам, оставив её в одном лишь кружевном белье. В ту ночь не было инспектора и капитана. Были только двое молодых, полных жизни людей, которые до боли нуждались друг в друге. Сакура была огнем — порывистая, нежная, отдающаяся без остатка. Её пальцы впивались в его спину, её шепот сводил его с ума, а розовые волосы разметались по его простыням, как лепестки экзотического цветка. Это была их последняя ночь перед тем, как приказ о его переводе в Вашингтон вступил в силу. Ночь, которая должна была стать началом, а стала прощанием, о котором она еще не знала. Саске резко открыл глаза, тяжело дыша. Воспоминание было настолько живым, что он почти почувствовал запах её кожи — смесь тех самых персиков и дорогого парфюма. Он посмотрел на свои руки, которыми всего несколько минут назад укрывал её, изломанную и бледную, в стерильном боксе. Контраст был невыносимым. Та сияющая девушка в черном платье и эта измученная женщина за дверью были одним и тем же человеком, и Саске понимал, что между ними стоит не только время, но и океан невыплаканных слез и несказанных слов. Он снова прислонился к стене, чувствуя, как этот жар сменяется ледяной решимостью. Он не просто вернет её в строй. Он найдет способ снова увидеть ту искру в её глазах, которая горела в ночь их выпускного. Даже если для этого ему придется вырвать сердце у этого города.