Часть 8. Территория возвращения

Десять дней. Нью-Йорк превратился в город-призрак, задыхающийся от собственного бессилия. Пока штаб «Альфы» рыл землю, Машинист устроил кровавое шоу: три новых трупа за неделю. Три девушки, три перерезанных горла, три издевательских автографа на теле города. Это была не просто серия убийств — это была пощечина всей федеральной системе. Он смеялся им в лицо, ускользая из-под носа у лучших оперативников страны. В жилом блоке штаба время тянулось иначе. Сакура сидела на краю койки в черных тактических карго и плотной майке под горло — её обычная форма была в стирке, а эта одежда надежно скрывала повязки. Она была всё еще пугающе бледна, но в лице начал проступать едва заметный живой оттенок, сменяя ту мертвенную зелень, что пугала Карин в первые дни. Карин установила в блоке режим диктатуры. — Сюда никто не заходит, — отрезала она, когда Хидан в очередной раз пытался прорваться через пост охраны. Медик не шутила: однажды она действительно выставила перед лицом адвоката скальпель, глядя на него с ледяным спокойствием. — Ты не исключение, дорогуша. Хочешь помочь — иди купи ей нормальных фруктов и исчезни с горизонта. Она на карантине. Сакура не бездельничала. Она превратила свой бокс в филиал оперативного центра. Стол был завален рапортами, бумажной волокитой и распечатками с камер. Учиха лично распорядился, чтобы у неё был прямой канал связи со всеми группами захвата. Она стала их «незримым командиром». Каждый раз, когда «Альфа» выходила в поле, в наушниках оперативников звучал её голос — хрипловатый, спокойный, лишенный эмоций, но абсолютно точный в командах. > — «Группа один, заходите с восточного коллектора. Сасори, проверь тепловизоры, сектор 4 задымлен. Инспектор Учиха, ваше левое крыло открыто, прикройте Ли». > Слыша её голос в гарнитуре, Саске каждый раз непроизвольно сжимал челюсти. Его взгляд темнел, приобретая опасный блеск. Он чувствовал её присутствие кожей, даже если между ними были километры бетона и проводов. Этот голос в его ухе был напоминанием о той ночи, о её шрамах и о том, какую цену она платит за каждое его «принято, капитан». Иногда, когда эфир затихал, Саске ловил себя на том, что ждет её вздоха в микрофоне. Он знал, что она сидит там, в полумраке, сжимая в руках планшет, и борется с желанием сорвать капельницу и выбежать к ним. Хидан продолжал обрывать телефоны, присылать цветы, которые Карин молча выбрасывала в мусор, и писать сообщения, остающиеся без ответа. Его мир рушился, пока мир Сакуры и Саске медленно срастался в одну общую линию фронта. Они выигрывали время для её тела, но проигрывали войну с Машинистом. С каждым новым трупом на улицах давление из Вашингтона росло, а в наушниках Саске голос Сакуры становился всё более стальным. Она восстанавливалась. И оба они понимали: как только Карин даст добро на выход, это будет не просто задержание. Это будет финал, из которого живым выйдет только кто-то один. Стерильная тишина жилого блока к десятому дню стала невыносимой. Сакура, обложенная планшетами и распечатками, чувствовала, как стены начинают на нее давить. Работа была сделана, отчеты составлены, а Машинист словно затаился перед прыжком. Чтобы не сойти с ума, она уломала Карин на партию в покер. Карин, которая в медицине была богом, в картах оказалась полным нулем. Она «свистела как чайник», путая масти и пытаясь блефовать с лицом человека, у которого только что украли почку. — Да как так-то?! — вскричала Карин, бросая карты на одеяло Сакуры после очередного проигрыша. — У тебя снова фулл-хаус? Ты шутишь? Откуда ты вообще так умеешь играть, Кэп? В академии ФБР преподавали курс «Как обчистить казино»? Сакура слегка улыбнулась, глядя на свои карты. В этот момент её взгляд на мгновение затуманился, уходя куда-то далеко в прошлое, в те времена, когда их мир не ограничивался серыми стенами штаба. — Нет, — тихо ответила она, тасуя колоду ловким, заученным движением. — Меня научил Саске. Давно, еще на первом курсе. Карин замерла, приподняв бровь. Имя Учихи в этой комнате всегда действовало как детонатор. В голове Сакуры яркой вспышкой пронеслось воспоминание: их старая квартира, полумрак, на столе — бутылка дешевого вина и колода карт. Саске всегда выигрывал. Всегда. Он читал её как открытую книгу, видел каждое мимолетное движение зрачков, каждую дрожь пальцев. Но самым будоражащим был не сам проигрыш, а ставки. Каждый раунд Саске, не сводя с неё своих темных, хищных глаз, тихим, вибрирующим голосом описывал, что именно он будет делать с ней в интимном плане, когда заберет банк. «Если сейчас вскроюсь и у меня окажется стрит — я сниму с тебя эту футболку зубами», — шептал он, пододвигая фишки к центру. «Если у тебя ничего нет, Сакура... я заставлю тебя умолять о пощаде еще до рассвета, и ты не сможешь даже пошевелиться». От этих воспоминаний по коже Сакуры пробежал предательский жар. Она помнила, как её дыхание сбивалось, а карты выпадали из рук, потому что его описания были настолько детальными и откровенными, что игра превращалась в затяжную прелюдию. Он превращал покер в психологическую пытку, где проигрыш был слаще любой победы. — Сакура? — голос Карин вернул её в реальность. — Ты покраснела. Неужели проигрывала ему целое состояние? — Почти, — Сакура отвела взгляд, пряча вспыхнувшие глаза. — Он был чертовски хорошим учителем. Понимал толк в тактике. Они перешли на «Башню» из деревянных брусков, но мысли Сакуры всё равно возвращались к двери. Сюда не заходил никто. Даже Саске. Он держал дистанцию, соблюдая приказ Карин, и это одиночество тяготило её сильнее, чем боль в бедре. Ей не хватало его присутствия, его тяжелого взгляда, даже его холодного «вашингтонского» тона. — Скучаешь по нему? — Карин аккуратно вытащила брусок из середины шаткой конструкции. — Скучаю по определенности, Карин, — уклонилась Сакура. — Машинист молчит слишком долго. А Саске... он просто делает то, что должен. Наверное. Она посмотрела на свои руки. Те уже не дрожали. Тело восстанавливалось, но душа требовала того самого риска, который когда-то дарил ей покер в полумраке их общей кухни. Риска, где ставкой была она сама. Глава 87. Предвкушение воли В боксе пахло свежезаваренным травяным чаем и едва уловимым ароматом табака, который всё еще въелся в шторы после первой ночи Сакуры. Карин отложила в сторону медицинский планшет и внимательно осмотрела спину капитана. Гематома, которая раньше пугала своей угольно-черной тьмой, теперь заметно посветлела, переходя в спектр фиолетово-красных разводов. Это был добрый знак — ткани оживали. — Ну что, боец, — Карин аккуратно коснулась края шва на бедре, проверяя натяжение кожи. — Ещё два, максимум три дня — и я тебя выпущу на волю. Сакура замерла, боясь поверить в услышанное. Она уже привыкла к этим четырем стенам, которые стали для неё и крепостью, и тюрьмой. — Это была вынужденная мера, Сакура, и ты сама это знаешь, — продолжала Карин, вставая и поправляя халат. — Но посмотри на показатели: швы затянулись на совесть. Больше ты не разорвешь бедро «в мясо» при первом же резком движении. Твой организм выкарабкался. Теперь главное — нормально есть и не пропускать витаминные капельницы. Как раз пройдут те самые две недели... тот минимум, который был тебе жизненно необходим. И, как видишь, мир за дверью не рухнул. Машинист затих, а Учиха... Учиха держит всё под контролем. Сакура молча кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. Две недели тишины. Две недели, за которые её тело перестало быть одной сплошной раной. — Ладно, раз уж у нас амнистия на горизонте... сдавай, — Карин подтолкнула к ней колоду карт. Послышался характерный, ритмичный шелест тасуемых карт. Сакура делала это ловко, почти артистично, наслаждаясь тем, что пальцы больше не дрожат от слабости. В это время в коридоре, по ту сторону тяжелой двери, замер Саске. Он шел в оперативный зал, неся в руках свежие сводки из Вашингтона, но знакомый звук заставил его остановиться. Этот шелест... он узнал бы его из тысячи. Так шелестела колода в её руках в те долгие вечера в Куантико. Он закрыл глаза на мгновение, и перед ним снова всплыла картина: Сакура, прикусившая губу, пытающаяся разгадать его блеф, и он сам — диктующий ей правила игры, где на кону было нечто гораздо большее, чем просто фишки. Он слышал приглушенный смех Карин и тихий, уверенный голос Сакуры. Она восстанавливалась. Он чувствовал это по силе её голоса, по тому, как она теперь отдавала приказы через рацию — в них больше не было хрипа агонии, только чистая, концентрированная воля. Саске прислонился плечом к косяку, глядя на цифровую панель замка. Его рука непроизвольно потянулась к кнопке вызова, но он вовремя остановил себя. «Ещё два-три дня», — услышал он голос Карин через неплотно прикрытую вентиляцию. Он знал: как только эта дверь откроется, их хрупкое перемирие закончится. Она выйдет отсюда не просто капитаном, а раненым зверем, жаждущим мести. И ему снова придется быть тем, кто будет держать её за плечи, не давая упасть в бездну. Саске поправил манжеты рубашки, бросил последний взгляд на дверь и бесшумно двинулся дальше по коридору. Игра выходила на финишную прямую, и на этот раз он собирался убедиться, что главный банк — её жизнь — останется за ним. Саске сидел в своем временном кабинете, откинувшись на спинку кожаного кресла. Свет от монитора выхватывал острые скулы и плотно сжатые губы. Он прикрыл глаза, но темнота не принесла покоя. Тот едва уловимый шелест карт, донесшийся из жилого блока, сработал как детонатор, подрывая тщательно выстроенную дамбу его самообладания. Внутри проснулся «зверь». Не тот, что хотел сломать или подчинить, а тот, что изголодался по её коже, по её запаху, по тому первобытному единству, которое было между ними пять лет назад. Он снова почувствовал вкус того дешевого вина на её губах — терпкого, сладкого, обжигающего. Перед глазами всплыли её пьяные, сияющие азартом глаза в полумраке кухни. Сакура никогда не умела проигрывать достойно, и это заводило его до безумия. Саске помнил каждый раунд их «покера на раздевание». Он помнил, как намеренно тянул время, заставляя её нервничать, как описывал последствия её проигрыша в таких красках, что у неё сбивалось дыхание. И как он «наказывал» её. Его дыхание участилось, становясь тяжелым и рваным. Он вспоминал, какой отчаянной оторвой она была с ним в постели. На людях — образцовый курсант, колючая, собранная, дисциплинированная. Но за закрытой дверью... она превращалась в стихию. Сакура отдавалась ему с пугающей искренностью, выплескивая всю свою подавленную страсть. Он до боли в пальцах помнил ощущение её запястий, когда он фиксировал обе её руки у неё над головой, вжимая в матрас. Помнил, как она смотрела на него в те секунды — снизу вверх, с вызовом и мольбой одновременно. Её зрачки расширялись, заполняя всю радужку, превращая изумруд в бездонную черную пропасть. Она не просто подчинялась — она провоцировала его на большее, кусая губы и выгибаясь навстречу его рукам. — Черт... — прохрипел Саске в пустоту кабинета, проводя ладонью по лицу. Кожа горела. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Эти воспоминания были его персональным адом, который он бережно хранил в Вашингтоне, доставая по ночам, как запрещенный наркотик. Сейчас, когда она была в паре десятков метров от него, разделенная лишь одной дверью и приказом Карин, эта пытка стала невыносимой. Он знал каждый дюйм её тела. Помнил, как она откидывала голову назад, обнажая тонкую линию горла, когда его губы касались её ключиц. Помнил, как её голос срывался на стон, когда он шептал ей на ухо очередную ставку в их бесконечной игре. Саске резко открыл глаза. Ему нужно было выйти. Нужно было вдохнуть холодный воздух оперативного зала, проверить отчеты, сделать хоть что-то, чтобы заглушить этот гул в ушах. Но он понимал: как бы далеко он ни ушел, этот шелест карт и образ Сакуры со спутанными волосами в его старой футболке всегда будут следовать за ним. Он встал, рывком поправил галстук, стараясь вернуть себе облик холодного инспектора. Но «зверь» внутри уже почуял запах добычи и не собирался засыпать. До открытия дверей жилого блока оставалось сорок восемь часов. И Саске знал, что когда она выйдет, никакие кодексы Бюро не смогут удержать то пламя, которое они оба так долго пытались залить льдом. Глава 89. Возвращение капитана Утро в столовой штаба ФБР тянулось вяло. Пахло пережженными зернами из автомата и несвежими пончиками. Группа «Альфа» в полном составе — Темари, Сасори, Ли и еще несколько оперативников — сидела за длинным металлическим столом. Вид у всех был помятый: десять дней без нормального сна и безрезультатная охота на призрака выжали из них все соки. — Если этот чертов кофе станет еще хуже, я начну арестовывать поставщиков, — проворчала Темари, помешивая пластиковой ложечкой мутную жижу. — Поставщики не виноваты в том, что у нас в штабе атмосфера как в морге, — отозвался Сасори, не отрываясь от экрана планшета. И тут тишину нарушил звук шагов — уверенных, четких, без малейшего намека на хромоту. К столу бесшумно подошла фигура в черных тактических брюках и облегающей майке, открывающей атлетичные плечи. Длинные розовые волосы были стянуты в высокий хвост. — О чем разговоры, агенты? — прозвучал знакомый голос, в котором больше не было хрипа боли. Все застыли. Стаканчик в руке Ли едва не перевернулся. Сакура спокойно отодвинула стул и села рядом с Темари, делая глоток из своего кофе, будто она и не пропадала в лазарете на две недели. — Кэп?! — Ли первым нарушил оцепенение, едва не опрокинув стол. — Сакура! — Темари вскочила, и на её лице, обычно суровом, расплылась широкая, почти детская улыбка. В следующую секунду столовую огласили радостные крики. Команда буквально накинулась на неё. Темари крепко обняла её за плечи, Сасори одобрительно положил руку на предплечье, а Ли выглядел так, будто готов был расплакаться от облегчения. Все заметили перемену: на щеках Сакуры играл живой румянец, а глаза блестели — не лихорадочным, медикаментозным блеском, а чем-то здоровым, ясным и пугающе решительным. — Карин дала добро? — Сасори прищурился, изучая её лицо. — Карин поняла, что стены блока я вынесу раньше, чем дождусь официальной выписки, — усмехнулась Сакура. — Докладывайте ситуацию. Что мы имеем по Машинисту на этот час? В этот момент в дверях столовой появился Саске. Он замер, увидев её в центре этого шумного, живого круга. Его сердце пропустило удар. Она выглядела ослепительно в своей простоте — живая, восстановившаяся, снова ставшая тем «живым щитом», который он так отчаянно пытался спрятать. Их взгляды встретились над головами смеющихся агентов всего на секунду. Сакура не отвела глаз. В её взоре была благодарность, смешанная с тем самым вызовом, который он так любил в Куантико. Саске почувствовал, как внутри снова зарычал тот самый «зверь», требуя подойти, коснуться, заявить на неё свои права перед всеми. Но он лишь плотнее сжал челюсти. Ему нельзя было проявлять такие эмоции на людях. Никаких объятий, никаких лишних слов. Он — инспектор из Вашингтона, она — капитан под следствием. Развернувшись на каблуках, Саске молча ушел к себе в кабинет, скрывая за маской безразличия бурю, готовую снести этот штаб до основания. — Ну всё, хватит телячьих нежностей, — Сакура мягко отстранила Ли. — У нас в городе маньяк считает, что он хозяин положения. Пора напомнить ему, кто здесь закон. Вечер опустился на Нью-Йорк тяжелым сизым саваном. В штабе ФБР погасли основные огни, и только дежурные внизу нарушали мертвую тишину коридоров. Сакура бесшумно подошла к двери кабинета Учихи. Секундное колебание — и она толкнула тяжелое дерево. Саске сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на спинку. В кабинете горела только настольная лампа, отбрасывая длинные, резкие тени на его лицо. Пиджак был брошен на диван, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, а верхние пуговицы расстегнуты, обнажая напряженную линию шеи. — Капитан... чем обязан в столь поздний час? — хрипло спросил он, не открывая глаз. Но когда он всё же поднял веки, его взгляд стал почти осязаемым. Он медленно скользнул по её фигуре, задерживаясь на длинных розовых волосах, которые мягкими волнами струились по её спине, доходя почти до поясницы. В этом полумраке она казалась призраком из его самых опасных снов. — Я хотела спросить вас о деталях одного отчета, инспектор, — Сакура сделала шаг назад и, не сводя с него глаз, медленно повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Саске медленно выпрямился в кресле, вскинув бровь. Его зрачки расширились, заполняя радужку темным, хищным блеском. Он молчал, позволяя ей самой диктовать правила этой ночи. Сакура подошла к его массивному столу, сокращая расстояние до минимума. Она чувствовала исходящий от него жар, запах дорогого табака и тот самый холодный аромат озона, который всегда предвещал шторм. Дрожащими, но уверенными пальцами она достала из кармана тактических брюк колоду карт и с сухим стуком положила её на полированную поверхность стола, прямо перед ним. — Отчет о незаконченной партии... — прошептала она, наклоняясь вперед так, что её волосы коснулись края его документов. — Кажется, пять лет назад мы так и не вскрыли карты, Саске. Саске медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его кожа была обжигающе горячей. Он потянул её на себя, заставляя Сакуру упереться руками в стол, чтобы не потерять равновесие. — Ты уверена, что хочешь доиграть именно сейчас, Харуно? — его голос вибрировал у самого её лица. — Ставки выросли. Теперь я не приму в качестве банка просто твое признание. — Я знаю, — Сакура прикусила губу, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел предвкушения. — Начнем? Она ловким движением тасовала колоду, и шелест карт в тишине кабинета пробудил того самого «зверя», которого Саске так долго пытался усыпить. Он смотрел на её губы, вспоминая их вкус, и понимал: сегодня вечером Вашингтон, Машинист и весь чертов мир перестали существовать. Остались только стол, карты и женщина, которая пришла забрать свой долг. — Сдавай, — приказал он, откидываясь назад, но не выпуская её руки. — Но помни: если я выиграю этот раунд, ты не выйдешь из этого кабинета до рассвета. И на этот раз... я зафиксирую твои руки гораздо крепче, чем в Куантико. Тихий, ритмичный шелест карт в полумраке кабинета заглушал шум ночного Нью-Йорка за окном. Сакура сдавала быстро, стараясь не смотреть Саске в глаза, но чувствовала его взгляд каждой клеткой кожи. Лампа отбрасывала на стол круг теплого света, в котором их руки иногда соприкасались — случайно или намеренно. — Вскрываемся? — голос Сакуры дрогнул, когда она положила последнюю карту. Саске медленно подался вперед. Его расстегнутый ворот рубашки открывал вид на напряженные ключицы, а в глазах плясали тени. Он не спешил. Он наслаждался моментом, когда жертва сама затянула петлю. — Дама и пара королей, — Сакура выложила свои карты, пытаясь скрыть торжествующую улыбку. — Кажется, инспектор, удача сегодня не в Вашингтоне. Саске усмехнулся — этот низкий, вибрирующий звук прошел разрядом тока по её позвоночнику. Он медленно перевернул свои карты одну за другой. — Тройка тузов, капитан, — он откинулся на спинку кресла, и его губы растянулись в хищной ухмылке. — Фортуна переменчива. Особенно когда ты слишком сильно хочешь выиграть. Сакура замерла. Её сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Она проиграла. Снова. Как и в те ночи в Куантико, когда он читал её мысли прежде, чем она успевала их осознать. — Помнишь нашу ставку? — Саске поднялся, медленно обходя массивный дубовый стол. Его шаги по ковру были бесшумными. — Никаких отчетов. Никакого Бюро. Только ты и я. И мое право на твое... послушание. Он остановился прямо за её спиной. Сакура чувствовала его жар, запах кожи и холодного металла часов. Его ладони легли ей на плечи, и она непроизвольно втянула воздух, когда его пальцы скользнули к её шее, заставляя откинуть голову назад. — Ты сказала, что выдержишь любое наказание, — прошептал он ей в самое ухо, обжигая дыханием мочку. — Но ты забыла, что я пять лет копил проценты по этому долгу. Одним резким, но уверенным движением он развернул её кресло к себе и потянул её за руки вверх, заставляя встать. Сакура оказалась в ловушке между его телом и краем стола. Саске перехватил оба её запястья одной рукой и поднял их высоко над её головой, фиксируя их стальной хваткой. — Саске... — её голос сорвался на выдох. — Ты проиграла, Сакура, — он прижался к ней так плотно, что она почувствовала каждую мышцу его тела. Его вторая рука легла ей на талию, сминая ткань майки. — И наказание начнется с того, что ты перестанешь притворяться железным капитаном. Сегодня ты — просто моя. Он наклонился, и его губы коснулись её шеи — собственнически, жадно, оставляя пылающий след. Сакура зажмурилась, выгибаясь навстречу этому прикосновению. Её руки, зажатые в его кулаке, были символом её полной капитуляции. Она знала, что этот раунд станет самым длинным в её жизни. Саске приподнял её подбородок, заставляя смотреть на себя. В его темных глазах не было жалости — только неутоленная жажда и обещание, что к утру от её капитанской выдержки не останется и следа. — Ты готова платить по счетам? — прохрипел он, прежде чем его губы накрыли её в требовательном, сокрушительном поцелуе. Поцелуй не был нежным — это был взрыв сверхновой, копившей энергию пять долгих, выжженных лет. Саске впился в её губы с жадностью человека, который умирал от жажды и наконец нашел источник. Сакура ответила ему с той же неистовой силой, кусая его губы, вплетая пальцы в его волосы, пытаясь восполнить каждую секунду их разлуки. Пять лет Вашингтона. Пять лет Нью-Йоркских подворотен. Всё это рухнуло, превратившись в пыль под натиском этого дикого, первобытного желания. Саске рывком усадил её на край дубового стола, разбрасывая локтями папки с отчетами. Карты веером разлетелись по полу, но никому не было до них дела. Его руки, тяжелые и горячие, скользнули под её майку, обжигая кожу, которая всё еще помнила холод медицинских боксов. — Саске... — выдохнула она ему в губы, когда его поцелуи спустились к её ключицам. — Пять лет... как ты мог... — Заткнись, — прохрипел он, фиксируя её бедра своими. — Просто молчи, Сакура. Он сорвал с неё майку одним резким движением, и свет настольной лампы выхватил её тело — подтянутое, сильное, но покрытое сетью шрамов и той самой бледнеющей гематомой на спине. Саске замер на секунду, глядя на отметины, которые оставила на ней война с Машинистом. В его глазах вспыхнула такая болезненная нежность, смешанная с яростью, что Сакура невольно вздрогнула. Он приник губами к самому краю её шрама на плече, бережно, почти благоговейно, а затем его ладони снова сжали её талию, притягивая к себе. Это было похоже на химическую реакцию, вышедшую из-под контроля. Каждое прикосновение вызывало разряд тока. Сакура чувствовала его жесткую щетину, запах его одеколона, смешанный с ароматом кожи, и то, как бешено бьется его сердце под тонкой тканью рубашки. Она рванула пуговицы на его груди — они с тихим стуком рассыпались по ковру, освобождая его тело от оков дресс-кода. Она прижалась к его обнаженной груди, чувствуя кожей его тепло, и застонала, когда его зубы коснулись нежной кожи на её шее. Это был не просто секс. Это была битва за право обладания, за возвращение того, что принадлежало им по праву. — Ты никуда... больше... не уедешь, — шептала она, обвивая его шею руками, пока он медленно опускал её на поверхность стола, заваленного документами ФБР. — Никогда, — ответил он, и в этом слове было больше правды, чем во всех его вашингтонских отчетах. В кабинете стало слишком жарко. Воздух казался наэлектризованным. Саске накрыл её своим телом, заставляя её забыть о боли в бедре, о Машинисте, о Хидане. Воздух в кабинете, казалось, превратился в густой, раскаленный свинец. Каждое движение, каждый вдох отдавался в ушах ударом набата. Саске плотнее вжался в неё, лишая малейшего зазора, и Сакура, подчиняясь инстинкту, который дремал в ней пять долгих лет, обхватила его бедра ногами, притягивая еще ближе, на самый край пропасти. Её ладони скользнули под остатки его рубашки, лихорадочно изучая рельеф мышц на его спине. Она закусила губу, подавляя хриплый стон, когда её пальцы наткнулись на знакомый шрам на лопатке. Это был её Учиха. Тот самый, чей жар она видела в своих самых постыдных снах, чей запах она тщетно пыталась вытравить из памяти дешевым кофе и пороховой гарью. Саске резко зарылся пятерней в её длинные розовые волосы, с силой потянув назад и заставляя её выгнуть шею. — Смотри на меня, Сакура, — прохрипел он, и этот приказ ударил ей в кровь сильнее любого стимулятора. Она открыла глаза, и их взгляды столкнулись в полумраке. Её изумрудные радужки были почти полностью поглощены расширенными зрачками — затуманенные, влажные от желания и абсолютной, пугающей капитуляции. Она была здесь. Не как капитан Харуно, не как объект расследования, а как женщина, которая спустя пять лет ледяной пустыни наконец-то вернулась в пламя. Саске не выдержал этого взгляда. Его ладонь переместилась с её затылка на горло — не сжимая, но властно фиксируя, чувствуя, как бешено бьется её пульс под тонкой кожей. Другая рука грубо, собственнически скользнула по её бедру, опасно приближаясь к свежим швам, но Сакура лишь плотнее прижалась к нему, игнорируя вспышку боли. Эта боль была ничем по сравнению с тем голодом, который разрывал их изнутри. — Ты моя, — его голос сорвался на рык, когда он впился в её ключицу, оставляя яркую метку. — Слышишь? Даже если завтра ты меня пристрелишь, сегодня ты принадлежишь мне до последнего вздоха. Сакура выгнулась на столе, сбивая локтем тяжелую чернильницу, которая с глухим стуком упала на ковер, но этот звук потонул в её стоне. Она подалась вперед, впиваясь ногтями в его плечи, требуя большего, требуя всего его без остатка. Пять лет воздержания превратились в неконтролируемый пожар, сметающий на своем пути кодексы, звания и здравый смысл. В этом кабинете, заваленном папками ФБР, под единственным кругом света от настольной лампы, они занимались не любовью. Это была война за территорию, за право называть друг друга своими, за каждый шрам и за каждую минуту потерянного времени. Саске входил в неё так, будто пытался прорваться сквозь все эти годы разлуки, а Сакура принимала его удар за ударом, чувствуя, как мир за стенами штаба окончательно перестает существовать. Сакура медленно откинулась на холодную поверхность дубового стола. Её длинные розовые волосы разметались по темному дереву диким, шелковым веером, контрастируя с суровостью кабинета. Взгляд зеленых глаз, затуманенный желанием и граничащий с безумием, был прикован к Саске. Она больше не была капитаном ФБР. Она была женщиной, которая пять лет жила в ледяном вакууме и теперь требовала своего законного огня. — Бери… Саске, — прошептала она, и этот надтреснутый, хриплый голос стал последней каплей. Саске сорвался. Вся его вашингтонская выправка, весь напускной холод и самоконтроль выгорели дотла. Он рванул её на себя за бедра, заставляя её таз оказаться у самого края стола, и вошел в неё одним мощным, сокрушительным толчком. Сакура вскрикнула, запрокинув голову, и впилась ногтями в его напряженные плечи, оставляя глубокие багровые борозды. Это было не просто физическое единение — это был удар тока, прошивший обоих насквозь. Пять лет воздержания взорвались между ними неконтролируемым пожаром. Саске двигался в ней ритмично и жестко, с той самой первобытной жадностью, которую он так долго прятал под дорогими костюмами. Его дыхание обжигало её ухо, превращаясь в рычание. Он не щадил её, а она и не просила пощады. Каждое его движение отзывалось в её теле симфонией боли и запредельного удовольствия, заставляя забыть о швах, о Машинисте и о том, что за этой дверью всё еще существует реальный мир. — Ты моя… до костей, Харуно… — прохрипел он, фиксируя её руки над головой и сплетая их пальцы так крепко, что костяшки побелели. Сакура выгибалась навстречу каждому его толчку, ловя губами воздух и шепча его имя как заклинание. Дубовый стол стонал под их тяжестью, бумаги разлетались в стороны, а настольная лампа опасно покачивалась, отбрасывая на стены их переплетенные, мечущиеся тени. Это было похоже на экзекуцию и поклонение одновременно. Саске брал её так, будто пытался выжечь своё имя на каждой клетке её существа, чтобы ни один Хидан, ни один Машинист не смог даже коснуться того, что принадлежало ему по праву крови и страсти. В какой-то момент грань между ними окончательно стерлась. Остался только этот бешеный ритм, запах пота, кожи и разлитых чернил, и то невыносимое чувство возвращения домой, которое накрыло их обоих лавиной в момент финального взрыва. Сакура содрогнулась в его руках, заходясь в беззвучном крике, а Саске, крепче сжав её ладони, последовал за ней в эту бездну, окончательно сжигая за собой все мосты. Саске уткнулся ей в плечо, тяжело и рвано дыша. Его сердце колотилось о её грудную клетку так сильно, что, казалось, оно проломит ребра обоим. Когда он наконец разжал пальцы, освобождая её запястья, Сакура не оттолкнула его — напротив, она мертвой хваткой вцепилась в его обнаженные плечи, прижимая к себе, боясь, что это видение сейчас растворится в холодном утреннем тумане. Прошло несколько минут, прежде чем пульс перестал отдавать набатом в висках. Сакура медленно приподняла голову, и её взгляд скользнул по кабинету. Она замерла на секунду, а затем из её груди вырвался тихий, прерывистый смешок. Вокруг царил абсолютный, первобытный хаос. Тяжелая чернильница перевернулась на ковре, расплываясь огромным черным пятном, похожим на кляксу Роршаха. Отчеты ФБР, которые они так тщательно составляли неделями, веером разлетелись по всему полу, часть из них была безжалостно смята под их телами. Настольная лампа опасно накренилась, а колода карт, с которой всё началось, была разбросана так, будто по кабинету пронесся торнадо. Услышав её смех, Саске поднял голову. Он проследил за её взглядом, окинув взором разруху на своем рабочем столе, и из его горла вырвался ответный смех — низкий, хриплый, гортанный. Это был смех двух людей, которые только что сожгли собственный мир до основания и ни капли об этом не жалели. — Вашингтон впадет в кому, если увидит этот «отчет», Учиха, — прошептала она, смахивая растрепанную розовую прядь со лба. Саске медленно отстранился, помогая ей подняться с края стола, но не выпуская из кольца своих рук. Он смотрел на неё — раскрасневшуюся, со спутанными волосами, с припухшими от поцелуев губами и горящим взором. В этом беспорядке она выглядела более живой, чем когда-либо за последние две недели. Он снова притянул её к себе, накрывая её губы новым поцелуем — на этот раз более медленным, глубоким, со вкусом обладания и соли. Сакура ответила ему с той же страстью, запуская пальцы в его темные волосы и выгибаясь в его руках. Когда они наконец разорвали поцелуй, Сакура оглядела разгромленный кабинет еще раз, а затем перевела дерзкий взгляд на Саске. Она сделала шаг вперед, сокращая расстояние до минимума, и провела ладонью по его обнаженной груди, чувствуя, как его мышцы мгновенно каменеют под её пальцами. — Знаешь, инспектор... — она лукаво прищурилась, и в её глазах вспыхнул тот самый опасный огонек из Куантико. — Раз уж здесь и так такой бардак, который нам разгребать до самого рассвета... мне мало одного раза. Пять лет — слишком долгий срок для одного раунда. Саске усмехнулся, и его взгляд снова потемнел, превращаясь в черную бездну. Он подхватил её под бедра, сбрасывая на пол последние уцелевшие бумаги. — Я надеялся, что ты это скажешь, капитан, — прохрипел он, вжимая её в спинку кресла. — Сегодня ночью мы не остановимся, пока от этого кабинета не останутся одни стены. Глава 96. Точка невозврата Второй раунд не был похож на первый. Если первый был стихийным бедствием, сносящим всё на своем пути, то этот стал медленной, тягучей пыткой узнавания. Саске вжал её в диван, который жалобно скрипнул под их весом. Больше не было спешки — только концентрированная страсть и желание выжечь друг друга в памяти до самого костного мозга. Сакура запрокинула голову, чувствуя, как его губы прокладывают путь от её шеи к ключицам, оставляя за собой дорожку из огня. Её пальцы впились в его спину, и она прерывисто выдохнула, когда он снова вошел в неё — на этот раз медленно, глубоко, заставляя её тело содрогаться от каждого микронного движения. — Саске… — прошептала она, и это имя в тишине разгромленного кабинета звучало как клятва. Он поднял голову, и их взгляды встретились. В этом полумраке, среди разбросанных улик и растоптанных отчетов, профессиональная дистанция между инспектором из Вашингтона и капитаном Нью-Йоркского отделения не просто стерлась — она перестала существовать физически. Больше не было чинов, не было иерархии. Были только двое изломанных людей, которые склеивали свои души через общую боль и общую страсть. Саске зафиксировал её лицо ладонями, заставляя смотреть прямо на него. Его движения стали жестче, увереннее, он брал своё с той самой жадностью, которая копилась пять лет. Сакура выгибалась под ним, ловя губами воздух, её стоны тонули в его поцелуях. В какой-то момент ей показалось, что стены кабинета раздвинулись, и остались только они — в эпицентре бушующего шторма. Когда финальная волна накрыла их обоих, Сакура до боли сжала его плечи, пряча лицо в изгибе его шеи. Саске содрогнулся, прижимая её к себе так крепко, будто пытался срастись с ней кожей. Прошло долгое время, прежде чем дыхание выровнялось. Саске не спешил отстраняться. Он сидел в кресле, прижимая Сакуру к своей груди, укрывая её остатками своей сорочки. Она чувствовала, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. — Мы окончательно всё разрушили, — тихо произнесла Сакура, глядя на перевернутую чернильницу и растоптанную колоду карт на полу. — Мы просто расставили приоритеты, — хрипло отозвался Саске, целуя её в макушку. — Бюро подождет. Машинист подождет. Всё подождет, пока мы не закончим этот раунд. Он помог ей подняться, бережно придерживая за талию. Сакура взглянула на часы — до рассвета оставалось совсем немного. На её теле уже начали проступать яркие отметины от его губ и пальцев, которые никакая майка под горло не сможет скрыть от внимательного взгляда Карин. Но сейчас ей было всё равно. Она чувствовала себя живой впервые за пять лет. Они начали молча собирать разбросанные бумаги, пытаясь придать кабинету хотя бы подобие порядка. Но оба понимали: завтра утром, когда они выйдут к команде, между ними будет стоять невидимая стена из общих секретов и этой ночи, которая навсегда изменила правила их игры. Предрассветный воздух в кабинете стал прохладным, но тела всё еще излучали жар. Саске стоял у стола, пытаясь привести в порядок то, что осталось от его гардероба. Его белоснежная рубашка, лишенная почти всех пуговиц, безнадежно висела, обнажая крепкую грудь и живот. Он даже не пытался её застегнуть — это было бесполезно. — Я отвезу тебя домой, — не терпящим возражений тоном произнес он. Его голос всё еще был низким и хриплым после долгой ночи. Он подошел к дивану, поднял свой тяжелый пиджак из дорогой шерсти и накинул его на плечи Сакуры, бережно укрывая её от сквозняка и лишних глаз. Пиджак пах им — кожей, холодным парфюмом и чем-то неуловимо родным. — Сейчас четыре утра, — продолжал он, глядя на часы. — Мы прибрали здесь основной хаос. Есть возможность переодеться и привести себя в чувства до того, как штаб оживет. — Хорошо, — тихо ответила Сакура, плотнее кутаясь в его пиджак. Она подняла глаза и впервые за эту ночь оценила его внешний вид. Растрепанный, с яркими следами её ногтей на плечах, в растерзанной рубашке — он выглядел как человек, вернувшийся с поля боя, где единственным трофеем была она сама. В этом беспорядке, в этой изломанности она вдруг увидела не инспектора Учиху, а своего Саске. — Ты вернулся... — вдруг прошептала она, и этот шепот, казалось, надломил последнюю преграду между ними. Саске замер. Эти слова ударили его сильнее, чем любая пуля. Пять лет он убеждал себя, что вернулся в Нью-Йорк ради дела, ради карьеры, ради галочки в отчете. Но сейчас, глядя в её зеленые глаза, он понял, что лгал самому себе. Он резко шагнул вперед и сгреб её в охапку, почти сминая в своих объятиях. Сакура прижалась щекой к его голому участку кожи, там, где рубашка разошлась окончательно, и зажмурилась от этого обжигающего контакта. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце, вторя её собственному. — Вернулся... — снова прошептала она, утопая в его руках, вдыхая запах его кожи. — Мой Саске. Его руки на её спине судорожно сжались. Он уткнулся лицом в её розовые волосы, вбирая их аромат, и на мгновение его плечи дрогнули. Это не было слабостью — это было облегчение человека, который после пяти лет скитаний по чужим городам и постелям наконец-то нашел свой причал. — Я никуда больше не уйду, Сакура, — прорычал он ей в волосы, и в этом рыке была вся боль и вся страсть этих потерянных лет. — Слышишь? Никогда. Он отстранился лишь на дюйм, чтобы заставить её посмотреть на него. Его взгляд был темным, почти черным, полным такой концентрированной любви и собственничества, что у неё перехватило дыхание. Он прижал её лоб к своему, тяжело дыша. — Идем, — наконец произнес он, переплетая свои пальцы с её ладонью. — Пока этот город не забрал нас обратно. Они вышли из кабинета в пустой коридор, где тускло мигали лампы ночного дежурства. За спиной остался разгромленный кабинет и разбитая жизнь, а впереди был рассвет над Гудзоном и сорок восемь часов до того, как Машинист напомнит о себе. Но сейчас это не имело значения. Главное было то, что рука Сакуры лежала в руке Саске, и этот союз был прочнее любого федерального закона. Ночной Нью-Йорк проносился за стеклами черного «Линкольна» размытыми неоновыми полосами. Саске вел машину уверенно, одной рукой сжимая руль, а другой — не выпуская ладонь Сакуры, лежащую на центральной консоли. Тишина в салоне была густой, наполненной электричеством прошедшей ночи. Когда он припарковался у высотки в деловом квартале, Сакура почувствовала странный укол волнения. Это был её мир, её убежище, куда она не пускала никого, кроме Карин и редких доставок еды. Они поднялись на 57-й этаж. Лифт скользнул вверх почти бесшумно. Когда дверь квартиры открылась, Саске замер на пороге, сканируя пространство взглядом инспектора, который внезапно стал просто мужчиной. Квартира была небольшой, холостяцкой, выдержанной в строгих бежевых и кремовых тонах. Панорамные окна во всю стену открывали сумасшедший вид на спящий Манхэттен, огни которого казались россыпью драгоценных камней. Но взгляд Саске приковало другое. В центре комнаты стояла кровать, застеленная абсолютно черным бельем — глубоким, как южная ночь. Точно таким же, как в их первой общей квартире в Куантико. — Если хочешь... оставайся, — тихо сказала Сакура, сбрасывая его пиджак со своих плеч и оставаясь в одной майке. Саске сглотнул. Его взгляд потемнел, переместившись с черного шелка простыней на её ключицы, всё еще хранящие отметины его губ. — Я должен заехать к себе за новой рубашкой, — хрипло отозвался он, с трудом заставляя себя стоять на месте. — Эта... не подлежит восстановлению. Сакура протянула ему пиджак. Саске медленно надел его прямо поверх расстегнутой, лишенной пуговиц сорочки. Ткань рубашки разошлась, выбившись из-под пояса брюк, и под тяжелыми лацканами пиджака обнажился его торс — рельефный, покрытый испариной и редкими красными полосами от её ногтей. Сакура непроизвольно охнула. Этот вид — распахнутый пиджак, белая ткань на выпуск, подчеркивающая идеальную линию его пресса и кожаный ремень на бедрах — был слишком вызывающим. Слишком «его». — Иди, Саске... — едва вымолвила она, чувствуя, как дыхание снова становится рваным. — Иди, иначе ты точно не успеешь за новой рубашкой. И мы оба опоздаем на утренний брифинг. Саске сделал шаг к ней, сокращая расстояние до сантиметра. Он приподнял её подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Через два часа я буду в штабе, — прошептал он, обжигая её губы дыханием. — Постарайся надеть что-то с высоким воротником, Сакура. Потому что я не собираюсь извиняться за то, что оставил на тебе этой ночью. Он коротко, собственнически поцеловал её в последний раз и вышел, оставив в квартире запах своего парфюма и шлейф невыносимого напряжения. Сакура прислонилась к закрытой двери, сползая по ней вниз. Она смотрела на свои черные простыни и понимала: её одиночеству в этом городе официально пришел конец. Утро в Нью-Йорке ворвалось в панорамные окна 57-го этажа холодным стальным светом. Сакура стояла перед зеркалом, критически изучая свое отражение. На бледной коже шеи и ключиц расцветали «метки» Саске — яркие, неоспоримые доказательства его пятилетнего голода. Она выбрала доспехи, достойные капитуляции, перешедшей в триумф. Черный пиджак из плотной, дорогой ткани на запах идеально сел по фигуре. Боковые шнуровки на талии были затянуты так, что при каждом движении сквозь них едва уловимо проглядывала кожа, создавая опасную иллюзию доступности. Пиджак был надет на голое тело — любая майка под ним сейчас казалась бы кощунством. — Нужно закрыть шею... — прошептала она, глядя на багровый след у сонной артерии. Сакура достала из комода широкую черную атласную ленту. Она элегантно повязала её на шее, превратив в стильный чокер с длинными концами, уходящими за спину. Черные брюки-клеш в пол визуально сделали её ноги бесконечными, а шпильки добавили той самой хищной грации, которой ей не хватало в лазарете. Она густо подвела глаза черным каялом, создавая образ «роковой женщины», который должен был стать её щитом — яркий макияж всегда отвлекает внимание от деталей. Когда такси затормозило у входа в штаб ФБР, Сакура вышла из машины с высоко поднятой головой. Длинные розовые волосы, слегка подкрученные на концах, мягко пружинили в такт её шагам. Вход в опенспейс напоминал явление королевы. Работа на мгновение замерла. Сасори, сидевший за своим терминалом, медленно поднял голову и на мгновение застыл, прежде чем на его губах появилась редкая, одобрительная усмешка. — Ну вот, — негромко произнес он, привлекая внимание остальных. — Босс вернулась во всей красе. Кажется, Машинисту сегодня стоит начать писать завещание. Темари свистнула, оценивающе оглядывая подругу: — Сакура, ты выглядишь так, будто собралась не на допрос, а на бал к дьяволу. Эта лента... очень в тему. Сакура лишь едва заметно улыбнулась, проходя мимо их столов к своему кабинету. В этот момент дверь офиса инспектора открылась. Саске вышел в коридор. Он был в безупречно свежей, хрустящей белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и в идеально отглаженном темно-синем костюме. Его лицо было привычной ледяной маской, а взгляд — сухим и колючим. Они столкнулись в центре зала. Весь штаб затаил дыхание. — Капитан Харуно, — голос Саске прозвучал как удар хлыста. — Я вижу, ваше самочувствие улучшилось настолько, что вы решили устроить здесь показ мод? Напоминаю, у нас три новых трупа и нулевой прогресс по уликам. Сакура остановилась, скрестив руки на груди. Шнуровка на её талии натянулась, и Саске на долю секунды опустил взгляд ниже её лица, чувствуя, как внутри снова закипает тот самый пожар. — Инспектор Учиха, — ответила она с не меньшим ядом в голосе. — Моя одежда — это последнее, что должно вас волновать. Лучше займитесь своими вашингтонскими отчетами, которые вы так любите. А поиском убийцы займусь я. — Постарайтесь, чтобы ваши каблуки не мешали вам бегать по подворотням, — бросил он, проходя мимо неё и намеренно задев её плечом. Сакура стиснула зубы, чувствуя, как его запах — свежий, морозный, смешанный с ароматом новой ткани — обволакивает её. Команда довольно переглянулась: «враги» снова были в строю, и старая добрая ненависть между командирами вернула штабу привычный ритм. Никто и не догадывался, что под этим черным атласом на шее Сакуры пылает огонь, который Саске зажег всего несколько часов назад, и что эта «ненависть» была лишь тонкой вуалью над их общим, не знающим пощады безумием.