Часть 19. Семейный фронт

В кабинете повисла гулкая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов. Саске замер, когда почувствовал, как его белоснежная рубашка мгновенно намокла. Горячие, беззвучные слезы Сакуры пропитывали ткань, обжигая кожу сильнее любого ранения. Он не стал задавать лишних вопросов при открытых дверях. Молча отстранившись, Саске подошел к окну и резким движением закрыл жалюзи. Металлические пластины со звоном сомкнулись, отрезая их от любопытных взглядов команды, от суеты опенспейса и от всего мира, который так долго пытался их разлучить. — Сакура, что случилось? — тихо спросил он, возвращаясь к ней. Она подняла на него глаза, в которых дрожало отражение ламп. Её пальцы судорожно вцепились в его предплечья, сжимая их так сильно, словно она проверяла — настоящий ли он, не рассыплется ли прахом под её руками. — Я не верю в то, что сейчас происходит, — прошептала она, и её голос сорвался в сип. Она старалась говорить как можно тише, чтобы не бередить свежую рану на шее, но эмоции были сильнее боли. — Я не верю, что снова держу тебя за рубашку. Что ты действительно вернулся спустя пять долгих лет, Саске... Она сделала рваный вдох, её плечи мелко задрожали. — Ты хоть понимаешь, что за это время кто-то из нас мог создать семью? — продолжала она, глотая слезы. — Мы могли просто исчезнуть друг для друга. И если бы мы когда-нибудь случайно встретились на улице... это был бы крах. Конец всего. Я бы просто не пережила этого взгляда, Саске. Саске смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой честной, неприкрытой боли. Он видел перед собой не стального Капитана Бюро, а ту самую девушку, которую оставил когда-то на вокзале с разбитым сердцем. — Что ты себе надумала, дурочка? — мягко произнес он. Его рука поднялась к её лицу, и он осторожно заправил выбившуюся розовую прядь ей за ухо, задерживая ладонь на её щеке. — Я серьезно, — Сакура прижалась лицом к его руке, закрывая глаза. — У меня такое стойкое ощущение, будто всё это — какой-то слишком реалистичный сон. И я боюсь проснуться одна в той пустой квартире в Вашингтоне. Саске шагнул вперед, сокращая последнее расстояние между ними. Он приблизился к ней максимально близко, так, что их дыхание стало общим, а аромат её парфюма, смешанный с запахом антисептика, заполнил всё его сознание. — Тогда наслаждайся этим сном, Сакура, — его голос упал до глубокого, бархатного шепота, от которого по её коже пробежала волна мурашек. Он накрыл её губы своими — медленно, тягуче, закрепляя эту реальность на вкус. Это был поцелуй, в котором не осталось места для пятилетнего ожидания, для страха перед Адой Стоун или интриг Вашингтона. Был только этот кабинет, закрытые жалюзи и два сердца, которые, несмотря на все законы логики, продолжали биться в одном ритме. Сакура выдохнула ему в губы, окончательно расслабляясь в его объятиях. Если это и был сон, то она была готова никогда не просыпаться. Сакура зарылась пальцами в его густые чёрные волосы, ощущая их привычную жёсткость и прохладу. Этот жест был для неё своего рода проверкой на подлинность: она отчаянно пыталась осознать, что под её руками — живой человек, её Саске, а не фантом, порождённый измотанным сознанием. Её память мгновенно услужливо подбросила кадры из их общего прошлого в Академии. Тогда всё было иначе — суровые тренировки на износ, ледяной ветер на полигонах и бесконечная физическая боль, ставшая их постоянным спутником. Было невыносимо сложно, но именно в те моменты они научились быть друг для друга точкой опоры. Они держали друг друга в узде, не давая сорваться в пропасть амбиций или отчаяния. И сейчас Сакура цеплялась за него с той же неистовой силой, словно он был единственным якорем, удерживающим её в этой новой, пугающе хрупкой реальности. Саске в ответ запустил руку в её розовые волосы на затылке, осторожно притягивая её ближе. Под его пальцами была нежная кожа и мягкий шелк прядей, и этот контраст с его собственным жестким миром заставил его сердце пропустить удар. В этот момент он не видел перед собой Капитана Бюро или раненую женщину, пережившую покушение. Он вспоминал её другой. Вспоминал её звонкий, почти хрустальный смех, который когда-то разлетался по коридорам Академии — в те времена, когда их ещё не ждала эта тяжелая «взрослая» жизнь. Тогда всё казалось окрыляюще легким, а их общие цели — достижимыми. Для Саске этот момент стал мостиком в то время, когда они были просто двумя молодыми людьми, верящими, что мир принадлежит им. Он кожей чувствовал её дрожь, её безмолвный крик облегчения, и внутри него поднималась волна такой защитной ярости и одновременно нежности, которую он не испытывал все эти пять лет изгнания. Они стояли в полумраке кабинета за закрытыми жалюзи, и в этой тишине происходило нечто большее, чем просто воссоединение. Это было возвращение душ в свои законные гавани. Сакура чувствовала запах его кожи — смесь дорогих сигарет и холодного металла, — и этот аромат казался ей самым прекрасным парфюмом в мире. А Саске просто вдыхал аромат её волос, понимая, что все его скитания, все маски и все битвы стоили того, чтобы сейчас просто чувствовать её дыхание на своей шее. Это была их общая реальность — выстраданная, оплаченная годами одиночества, но теперь незыблемая, как скала. Саске медленно отстранился, но не разорвал контакт полностью, продолжая удерживать её за плечи. Его взгляд был прямым и тяжёлым от принятого решения. — Я больше не уеду, Сакура, — его голос звучал как клятва, не терпящая возражений. — И тебе пора перевезти вещи ко мне. Сакура сглотнула, чувствуя, как внутри разливается запоздалое тепло. Она понимала, что «переезд» — это не просто смена адреса, это конец её пятилетнего одиночества. — Сегодня попробую заняться этим вопросом, — прошептала она, стараясь вернуть себе рабочий настрой, хотя руки всё ещё немного дрожали. — А сейчас... за работу. Спустя час штаб напоминал отлаженный часовой механизм. Сакура, вернув себе маску холодного профессионализма, снова вывесила на доску фотографии жертв «Машиниста». Каждое фото было немым упрёком системе, и она методично соединяла их красными нитями, выстраивая логику маньяка. Саске стоял чуть поодаль, изучая логи перемещений, когда двери штаба распахнулись с таким грохотом, что Пейн мгновенно положил руку на кобуру. В зал вошёл статный мужчина лет пятидесяти. В его осанке угадывалась многолетняя выправка, а дорогой, идеально сидящий костюм тактического кроя выдавал в нём человека высокого ранга. Сакура, державшая в руке маркер, застыла. Инструмент с глухим стуком выпал из её пальцев, покатившись по полу. — Добрый день, агенты, — спокойно произнёс вошедший, обводя помещение взглядом хищника, вернувшегося в свои угодья. «Папа...» — пронеслось в голове у Сакуры. Мир вокруг неё качнулся. Команда мгновенно почувствовала неладное. Сасори, сидевший за мониторами, замер: он никогда не видел, чтобы лицо Капитана Харуно менялось за доли секунды — от мраморной сосредоточенности до мертвенной, почти восковой бледности. Глаза Сакуры расширились, а губы беззвучно разомкнулись, словно ей внезапно перекрыли доступ к кислороду. Даже Саске, знавший её лучше всех, напрягся, кожей ощущая исходящую от неё волну ледяного шока. Мужчина подошёл прямо к дочери, не обращая внимания на застывших оперативников. — Капитан Харуно, — его голос был глубоким и властным, лишенным родственной мягкости. — Дело «Машиниста» набрало слишком большой резонанс. Меня прислали помочь. Меня зовут Кизаши, агент под прикрытием. Сакура не могла выдавить и слова. Она не видела отца около семи лет — с того самого дня, когда, наперекор его воле, отказалась идти в медицину и подала документы в Куантико. Та ссора была точкой невозврата; они расстались врагами, и все эти годы она была уверена, что он — обычный офицер полиции в отставке, коротающий дни в пригороде. Она и представить не могла, что её отец — часть той самой невидимой элиты спецслужб, в которую она так отчаянно пыталась пробиться сама. Кизаши смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде читалась сложная смесь из профессиональной оценки и чего-то глубоко затаённого, семейного. Карин, заметив состояние Сакуры, сделала шаг вперед, но Саске остановил её жестом. Он понимал: сейчас здесь происходит битва, которая пострашнее любого дела о маньяке. — Вы... — наконец выдавила Сакура, и её голос прозвучал чужим, севшим. — Вы здесь? — Я здесь, чтобы закончить это дело, Капитан, — Кизаши повернулся к доске с фотографиями, словно не замечая, что его дочь находится в предобморочном состоянии. — Вводите в курс дела. У нас мало времени. Тишина в штабе стала настолько густой, что её, казалось, можно было резать ножом. Кизаши Харуно медленно повернул голову, и его взгляд, острый и холодный, как скальпель, остановился на Саске. — О, инспектор, вижу, тоже здесь? — Кизаши приподнял бровь, и в его голосе прозвучала неприкрытая порция яда. — Прискакал спустя пять лет? Решил, что теперь здесь безопасно? Сакура почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она побледнела еще сильнее, до синевы в губах. Отец знал. Он всё это время был в курсе их отношений, их болезненного разрыва и того ада, через который она проходила в одиночестве. Он наблюдал за ними из тени своего «прикрытия», пока она считала его простым полицейским. Саске мгновенно изменился. Расслабленность и нежность, которые он проявлял к Сакуре всего десять минут назад, испарились без следа. Он надел свою самую непроницаемую маску — маску «Вашингтонского принца», высокомерного и опасного инспектора Учих. Его челюсти сжались, а взгляд стал ледяным. Какой-то человек — пусть даже это отец Сакуры — вошел в его пространство и начал переворачивать всё вверх дном, выставляя его прошлое на всеобщее обозрение. Сакура непроизвольно коснулась алой повязки на шее, чувствуя, как пульсирует рана под бинтами. Она перехватила взгляд отца — колючий, тяжелый, пригвождающий к месту именно в этой точке, где виднелись следы её недавнего поражения. — Допрыгались уже, Капитан? — хлестко спросил отец. В его словах не было сочувствия — только суровый упрек человека, который предупреждал о последствиях этого пути семь лет назад. — Пейн, дай воды... — просипела Сакура. Ей казалось, что кровь внутри неё закипает, превращаясь в свинец. Горло горело, а ярость, смешанная с глубокой детской обидой, душила сильнее, чем удавка Ады Стоун. Пейн молча протянул ей стакан, его лицо оставалось беспристрастным, но он уже оценивал Кизаши как потенциальную угрозу. Команда замерла: Темари сжала кулаки, а Сасори перестал стучать по клавишам, внимательно фиксируя каждое движение «новобранца». Сакура сделала глоток, чувствуя, как ледяная вода немного остужает пыл. Она выпрямилась, возвращая себе осанку Капитана Бюро, и посмотрела отцу прямо в глаза. Между ними летели искры чистой, концентрированной злости — два Харуно, два упрямых бойца столкнулись в центре Нью-Йорка. — В мой кабинет, агент! Немедленно! — прошипела она, вкладывая в этот приказ всю свою власть. Кизаши лишь усмехнулся — зеркально тому, как это делала сама Сакура в моменты превосходства. Он не сдвинулся с места, пока она не развернулась и не направилась к дверям своего кабинета. Только тогда он последовал за ней, чеканя шаг. Саске проводил их взглядом, и его рука непроизвольно сжалась в кулак так сильно, что костяшки побелели. Он понимал: за этой закрытой дверью сейчас начнется война, в которой он — лишь повод для первого выстрела. Дверь кабинета захлопнулась с тяжелым, глухим звуком, но тонкие перегородки штаба были бессильны перед тем громом, который метал Кизаши Харуно. Сакура стояла посреди комнаты, чувствуя, как стены сжимаются вокруг неё. Её вывели из равновесия — профессионально, хладнокровно, прямо в сердце. Её собственный отец сделал то, чего не удалось ни маньякам, ни вашингтонским интриганам: он выбил у неё почву из-под ног. — Ты какого хера забыл здесь после всего?! — прошипела она, её голос, и без того севший после травмы, напоминал свист змеи. — Да что ты, даже не обнимешь папочку? — язвительно и намеренно громко спросил он, и этот вопрос эхом разнесся по опенспейсу. В зале снаружи время будто остановилось. Ада, которая в этот момент перекладывала бумаги, выронила их, и листы белыми птицами рассыпались по полу. Темари, Сасори и Пейн застыли, обмениваясь короткими, тревожными взглядами. Саске стоял неподвижно, его кулаки были сжаты до белизны в костяшках. Он никогда не видел отца Сакуры, но теперь понимал: этот человек знал о нём всё. Каждая секунда их пятилетней драмы была для Кизаши открытой книгой. Карин, стоявшая у кофейного аппарата, побледнела настолько, что слилась по цвету со своим белым медицинским халатом. — Заткнись! — шикнула Сакура с такой силой, на которую только была способна. Она рефлекторно схватилась за повязку на шее — от ярости давление подскочило, и перед глазами заплясали темные точки. Мир качнулся, но она мертвой хваткой вцепилась в край стола. Трясущимися пальцами она достала из ящика пачку, вытянула сигарету и закурила, жадно втягивая едкий дым, который хоть немного притуплял внутреннюю боль. — Я смотрю, ты во всей красе, — Кизаши окинул её презрительным взглядом, прохаживаясь по кабинету как хозяин. — Небось, даже виски есть в столе? Хотя точно есть. Посмотри, во что ты превратилась, Сакура! Я просил тебя не идти в эту сферу. А вчера ты, рискуя жизнью, спасала беременную женщину... Чтобы что? Чтобы оставить меня без дочери?! — Ты уже без неё, папочка! — прохрипела она, выпуская облако дыма. В опенспейсе никто не слышал её слов — голос Сакуры едва вырывался из растерзанного горла. Но обвинения Кизаши гремели на весь штаб. Это было выше её сил. Сакура всегда была гордой, всегда была «железной», но сейчас она чувствовала себя маленькой девочкой, которую прилюдно секут розгами за её собственный выбор. Она смотрела на отца, и в её глазах смешивались ненависть и отчаянная жажда признания. Её трясло — не от холода, а от колоссального нервного перенапряжения. Тот факт, что её команда, её Саске слышат этот позор, уничтожал её изнутри эффективнее, чем любая пуля. Кизаши подошел к ней вплотную, заставляя её поднять голову. — Ты думаешь, ты герой? — его голос стал тише, но от этого еще страшнее. — Ты — израненная девчонка, которая цепляется за призраков прошлого и за мужика, который тебя однажды уже бросил. Сакура затянулась в последний раз и с силой раздавила сигарету в пепельнице. Её взгляд стал абсолютно сухим и колючим. — Если ты закончил свою тираду, агент Харуно, — прохрипела она, глядя ему прямо в зрачки, — то положи жетон на стол или вон из моего штаба. — Я тебе не подчиняюсь. Я здесь от других структур. За работу, Капитан, — выплюнул Кизаши, и это «Капитан» прозвучало из его уст как самое грязное ругательство. Он развернулся на каблуках и вышел, даже не обернувшись. В ту же секунду Сакура, ослепленная вспышкой багровой ярости, схватила тяжелый хрустальный стакан со стола и с силой швырнула его вдогонку. Снаряд пролетел в сантиметрах от его затылка и с оглушительным звоном разлетелся в пыль о дверной косяк. Кизаши даже не вздрогнул. Невозмутимый, словно отлитый из бетона, он вышел в притихший опенспейс. Его сканирующий взгляд хищника мгновенно выцепил Саске, а затем задержался на Аде Стоун. Он знал всё. Он знал о Вашингтоне, о предательстве и о том, какую цену его дочь заплатила за свою любовь. — Ты, инспектор, — голос Кизаши прозвучал как удар хлыста. — У меня к тебе есть разговор. Саске медленно выпрямился. В этот момент в нем проснулся истинный «Вашингтонский принц» — наследник фамилии, перед которой трепетали целые департаменты. Его выправка была безупречной, взгляд — ледяным и пустым. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он не собирался пасовать перед этим человеком, кем бы тот ни был. — Я вас слушаю, — спокойно ответил Саске. — Здесь при всех? Или будем прятаться по кабинетам, как моя дочка? — съязвил Кизаши, провоцируя его на эмоции. — Мне всё равно, — Учиха небрежно засунул руки в карманы брюк, всем своим видом показывая, что его невозможно задеть этой дешевой манипуляцией. — Старый ты придурок! — Громовой голос Сакуры разорвал тишину. Она вылетела из кабинета, сжимая в зубах вторую сигарету. Её лицо пылало, а глаза метали молнии. Не обращая внимания на ошеломленную команду, она врезалась руками в грудь отца, буквально впечатывая его обратно в дверной проем. — Не лезь в мою жизнь! — прохрипела она, обсыпая его проклятиями, которые заставили бы покраснеть даже бывалых оперативников. Сакура, в которой сейчас бурлила гремучая смесь из боли, унижения и яростного желания защитить то немногое, что она вернула себе — Саске, — просто затолкала Кизаши обратно в кабинет. Дверь снова захлопнулась с таким грохотом, что на столах подпрыгнули клавиатуры. В опенспейсе воцарилась гробовая тишина. Темари медленно выдохнула, Карин нервно сглотнула, а Саске продолжал стоять на том же месте, глядя на закрытую дверь. Внутри него кипело пламя: он понимал, что Кизаши Харуно — это не просто отец, это зеркало, в котором Сакура видит все свои страхи. И этот человек только что наступил на самую больную мозоль их общего прошлого. За закрытой дверью кабинета воздух стал настолько тяжелым, что, казалось, его можно было поджечь одной искрой. Сакура стояла перед отцом, тяжело дыша, её пальцы судорожно сжимали край стола. Она ждала удара — морального, точного, сокрушительного. И Кизаши не заставил себя ждать. Он медленно поправил лацканы своего безупречного пиджака, который Сакура измяла, заталкивая его обратно. Его лицо оставалось маской холодного спокойствия, пока он не заговорил — тихим, пробирающим до костей голосом. — Ты защищаешь его? — Кизаши усмехнулся, и этот звук был хуже пощечины. — Ты хоть знаешь, чем занимался твой «принц» всё то время, пока ты здесь строила из себя мученицу? Он все эти пять лет спал с кем попало, Сакура. Вашингтонские клубы, случайные связи, одноразовые агенты... А потом он встретил эту Аду. И там, представь себе, был рекорд — целых шесть месяцев! Почти семья, не так ли? Сакура почувствовала, как внутри всё заледенело. Слова отца падали, как тяжелые камни, разбивая вдребезги тот хрупкий мир, который она пыталась склеить последние дни. Но Кизаши только разогревался. — Хотя... — он картинно приложил палец к губам. — О, я же совсем забыл! Моя святая дочь ведь тоже не теряла времени даром. Три года злягаться с тем адвокатом... Хиданом, кажется? Твой идеальный мужчина, который крутил подпольный бизнес прямо у тебя под носом, пока ты грела его постель. А потом тебе пришлось пустить ему пулю в грудь, когда он решил сбежать. Драматичный финал для большой любви, Сакура. Воздух в кабинете взорвался. Хлёсткий, резкий звук пощёчины разрезал тишину опенспейса. Он был таким громким, что команда снаружи буквально подпрыгнула на своих местах. В опенспейсе воцарилась гробовая тишина. Команда знала о Хидане. Пейн был свидетелем той личной драмы, когда Сакуре пришлось выбирать между долгом и мужчиной, который стал для неё единственным спасением в годы отсутствия Саске. Они знали, как щемяще он уходил — достойно, глядя ей в глаза, принимая свою участь от её руки. Для Сакуры это была незаживающая рана; она узнала о его грязных делах лишь в самом конце, и именно она поставила точку в его жизни. Но услышать это сейчас, как издевку, как обвинение в некомпетентности и распутстве... — Это... это кто кого? — едва слышно прошептала Карин, ошеломленная жестокостью слов Кизаши, которые долетали сквозь щели. Саске стоял неподвижно. Имя Хидана ударило по нему резкой вспышкой ревности и боли. Сакура тоже пыталась выжить, и её попытка закончилась кровью на её руках. За стеклом Сакура стояла, не опуская руки. Её ладонь горела, а по щеке отца медленно расплывалось красное пятно. Она не плакала. В её глазах не осталось слез — только соль, разъедающая свежую рану. — Уходи, — прохрипела она так, что звук долетел до самых дальних углов штаба. — Я никуда не уйду, Капитан, — Кизаши медленно повернул голову, глядя на дочь с пугающей полуулыбкой. — Я здесь по приказу сверху. Он демонстративно развернулся, толкнул дверь и вышел в опенспейс. Не глядя на Саске, который едва сдерживался, чтобы не свернуть ему шею, Кизаши подошел к пустому столу прямо рядом с Адой Стоун. — Это место свободно? — осведомился он, бросая свой портфель на поверхность. — Отлично. Теперь мы будем работать вместе. Он сел, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и начал включать компьютер, словно не он только что уничтожил собственную дочь на глазах у всех. В штабе воцарилась атмосфера, которую можно было сравнить только с затишьем перед ядерным взрывом. Когда дверь за Кизаши закрылась, Сакура осталась стоять в звенящей пустоте своего кабинета. Мир вокруг не просто треснул — он рассыпался мелким острым стеклом, вонзаясь в каждую клетку её тела. Внезапно, словно по команде, вернулась вся боль, которую она так старательно глушила последний месяц. Обожгло бедро — шрам от сложной операции, перенесенной месяц назад, запульсировал багровым огнем. Шея, сдавленная невидимой удавкой отцовских слов, горела. Казалось, болело всё: кожа, корни волос, кости. Она физически чувствовала, как по венам течет не кровь, а расплавленный свинец. Её руки затряслись так сильно, что она едва не уронила пепельницу. Сакура рухнула в кресло и начала лихорадочно, с какой-то животной одержимостью рыться в ящиках стола. «Где-то же должна была остаться хотя бы одна... Одна маленькая таблетка.» Оксикодон. Полгода он был её единственным спасением, её личным туманом, в котором не было ни призрака Саске, ни окровавленного лица Хидана, ни вечного разочарования в глазах отца. Она была «чистой» целый месяц — ровно с того дня, как Саске вошел в этот штаб. Его присутствие стало для неё лучшим обезболивающим, её личной детоксикацией. Но сейчас... сейчас Саске был за дверью, отравленный ложью её отца, а внутри Сакуры остался только один оголенный, кровоточащий нерв. — Одну... пожалуйста... — хрипела она, вытряхивая содержимое органайзеров прямо на ковер. Её зрачки расширились, дыхание стало рваным. Психологический надлом перерос в физическую ломку. Тело, преданное самым близким человеком, требовало дозы, чтобы не сойти с ума от этой невыносимой, раздирающей реальности. Она перевернула коробку с папками, обшарила подкладку своей сумки. Паника накрывала её с головой, как ледяная океанская волна. Она чувствовала себя жалкой. Капитан Харуно, железная леди Нью-Йоркского Бюро, сидела на полу собственного кабинета и искала способ сбежать в наркотический дурман, потому что её отец просто пришел и сказал правду. Правду о том, что она была не одна, и правду о том, что Саске тоже не ждал её у окна со свечой. В опенспейсе Саске сделал шаг к её двери. Он не слышал шороха, но он чувствовал её. Он чувствовал этот беззвучный крик о помощи, этот запах страха и отчаяния, который просачивался сквозь щели. В это время Кизаши, небрежно развалившись на стуле рядом с Адой, краем глаза наблюдал за дверью кабинета. Он знал, что ищет его дочь. Он знал цену её «выздоровления». Сакура, наконец, нащупала что-то маленькое и твердое в самом углу потайного отделения ящика. Её сердце пропустило удар. Пальцы сомкнулись на заветной таблетке. Один глоток — и мир снова станет плоским и неважным. Один глоток — и она не увидит осуждения в глазах Саске. Она поднесла таблетку к губам, и в этот момент рука замерла. В голове, словно сквозь вату, прозвучал голос Саске: «Я больше не уеду». Дверь распахнулась без стука, с коротким, резким щелчком автоматического замка. Саске вошел в кабинет в то самое мгновение, когда время для Сакуры окончательно перестало существовать. Она сидела на полу, прислонившись спиной к столу, с растрепанными розовыми волосами и дикими глазами. Её рука, сжимающая маленькую белую таблетку, замерла в сантиметре от губ. В кабинете пахло сигаретным дымом, медикаментами и чистым, концентрированным отчаянием. Саске замер на пороге. Его взгляд мгновенно упал на её трясущуюся ладонь. Он знал этот препарат. Он знал, что она подсела на него еще полгода назад, после того тяжелого поранення, когда фантомные боли выжигали её изнутри, а Хидан — этот чертов адвокат — был рядом и не смог её остановить. Саске знал о Хидане всё. Он следил за каждым её шагом из Вашингтона, он собирался вернуться и отбить её у него, но не успел — Сакура сама поставила точку, выпустив пулю в человека, который стал её персональным наркотиком. — Положи это, Сакура, — его голос не был громким, но в нем была такая мощь, что воздух в комнате, казалось, завибрировал. Сакура вздрогнула, её плечи судорожно поднялись. Она подняла на него взгляд, полный боли и немой мольбы. — Уходи, Саске... — прохрипела она, и из её глаз наконец брызнули слезы. — Ты слышал его. Ты слышал всё... Опять. Я сломана! Уходи к своей безупречной жизни в столице... Саске не ушел. Он сделал шаг вперед, затем еще один, и опустился перед ней на колени прямо на разбросанные по полу бумаги. Он не пытался вырвать таблетку силой. Он просто накрыл её кулак своими ладонями, согревая её ледяные пальцы. — Ты думаешь, я не знал? — твердо произнес Саске, глядя ей прямо в душу. — Я знал про Хидана. Знал про каждый рецепт на окси, который ты выписывала, чтобы заглушить боль в бедре. Я видел, как ты медленно убивала себя, и ненавидел себя за то, что не могу быть рядом. Но я здесь не ради идеальной картинки из прошлого. Я здесь ради тебя — Капитана, которая сильнее всех нас вместе взятых. Сакура зарыдала — надрывно, страшно. Её кулак медленно разжался. Маленькая таблетка оксикодона выпала из её ладони и бесследно затерялась в ворсе ковра. Саске тут же притянул её к себе, вжимая её голову в своё плечо. Он чувствовал, как её бьет крупная дрожь, как она цепляется за его рубашку. — Ты больше не будешь справляться с этим в одиночку, — шептал он ей на ухо. — Слышишь? Никогда. За дверью, в опенспейсе, воцарилась зловещая тишина. Команда — Пейн, Сасори, Темари и Карин — стояли как вкопанные, не сводя глаз с кабинета. Кизаши Харуно сидел за столом, сохраняя маску ледяного безразличия. Ада Стоун, которая внимательно выслушала всю тираду Кизаши, медленно вскинула идеальную бровь. Она перевела взгляд с двери кабинета на отца Сакуры, и на её губах заиграла едва заметная, торжествующая ухмылка. Столько грязи, столько скелетов в шкафу «святого» Капитана... Это было лучше любого оперативного отчета. — Какая... — Ада сделала паузу, грациозно поправляя прядь волос, — насыщенная биография у вашей дочери, агент Харуно. Я начинаю понимать, почему Саске так тянуло в Нью-Йорк. Здесь явно не соскучишься. Кизаши даже не повернул к ней головы. — Работайте, Стоун, — отрезал он. — Грязное белье — это специализация Вашингтона. Моя специализация — результат. В кабинете Сакура постепенно затихала. Фантомные боли в бедре и шее никуда не делись, но тепло Саске стало тем единственным щитом, который не давал этой боли поглотить её окончательно. Дверь кабинета закрылась за спиной Саске с тихим, зловещим щелчком. Сакура осталась внутри, собирая себя по кускам, а он, чеканя каждый шаг, направился прямо к столу, который занял Кизаши. Весь опенспейс затаил дыхание. Даже кондиционеры, казалось, стали работать тише. Саске остановился вплотную к столу, навис над ним, упираясь ладонями в полированную поверхность, и посмотрел на Харуно-старшего сверху вниз. — Вы самый гнилой подонок, которого я когда-либо знал, — произнес он тем самым «вашингтонским» тоном — ледяным, аристократичным и не терпящим возражений. Это был голос человека, который привык отдавать приказы и не привык к отказам. Кизаши даже не поднял головы от монитора, продолжая что-то печатать. Его спокойствие бесило сильнее, чем любая агрессия. — Да что ты? — наконец отозвался он, медленно переводя взгляд на Саске. — А ты в число подонков не входил, когда бросил мою дочь ради белых мраморных стен и офиса на пятидесятом этаже в «Панораме Учиха»? Это был прямой удар в челюсть. Харуно бил точно в цель, в самое больное место Саске — его чувство вины. В умении находить уязвимые точки Кизаши был зеркальным отражением самого Учихи. Тот же холодный расчет, та же беспощадная точность. — Это не ваше дело, — процедил Саске сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает ярость. — О-о-о, это как раз моё дело! — язвительно вскинулся Кизаши, подаваясь вперед. — Я просил её не идти в эту сферу. Я хотел для неё нормальной жизни. И что теперь? Моя дочь курит как паровоз, пьет виски по утрам, ходит с перерезанным горлом и ищет дозу по углам... Какая жалость, Капитан сломался. Саске не выдержал. В одно мгновение его рука метнулась вперед, и он мертвой хваткой вцепился в воротник безупречной рубашки Кизаши, рывком притягивая его к себе. — Закрой рот, Кизаши, — прорычал он. В этот момент в штаб вернулся Демон. Тот самый Саске Учиха, чьё имя заставляло преступный мир Вашингтона содрогаться. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные пропасти, а аура стала настолько тяжелой, что Ада Стоун непроизвольно отодвинулась вместе со стулом. Кизаши даже не попытался оттолкнуть его. Он смотрел в глаза Саске с ледяным безразличием человека, который видел смерть слишком часто, чтобы бояться молодого инспектора. — А то что, Учиха? — холодно спросил он. — Может, еще брата своего позовешь? Или папочку? Отпусти меня, малец, пока я не сделал нечто непоправимое. И не беси меня — ты еще не дорос до того, чтобы угрожать мне в моем присутствии. Вокруг них Пейн, Темари и Сасори обменивались красноречивыми взглядами. Стало окончательно ясно: Кизаши Харуно — это не просто враг или союзник. Это человек, который был вылит из той же стали, что Саске и Сакура. Он был их жестким, извращенным идеалом, их прошлым и, возможно, их самым пугающим будущим. Работа в штабе превращалась в прогулку по минному полю, где каждый шаг мог привести к детонации этой взрывоопасной смеси семейных травм и профессиональной жестокости. Кизаши медленно отвел руку Саске от своего воротника. — Сядь на место, инспектор. У нас есть «Машинист», который не будет ждать, пока ты закончишь свой сеанс психоанализа. В тишине своего кабинета Сакура Харуно совершила ритуал перерождения. Она знала: слезы — это роскошь, которую она только что себе позволила в последний раз. Перед зеркалом стояла не раненая дочь и не бывшая наркозависимая, а Капитан Нью-Йоркского Бюро. Она методично смыла остатки расплывшихся стрелок, превративших её лицо в маску скорби, и начертила новые — безупречные, острые, как клинки. Макияж лег идеально, скрывая бледность и следы недавней ломки. Она встряхнула головой, позволяя розовым волосам струиться по плечам мягкими, шелковистыми волнами, скрывая под ними алый след на шее. Сакура поправила белоснежную рубашку, чей глубокий V-образный вырез сегодня был не просто элементом стиля, а её личным вызовом. Жилет-корсет плотно обхватил талию, возвращая телу забытое ощущение собранности. В зеркале отражалось воплощение опасности. «Ты хотела быть ею, Сакура? Так будь ею до конца», — пронеслось в её голове. Она вышла из кабинета медленно, размеренно, чеканя каждый шаг. В одной руке она сжимала зажженную сигарету, а вторую небрежно засунула в карман безупречных широких палаццо. Её появление заставило Саске и Кизаши мгновенно разорвать их безмолвный поединок взглядов. Команда замерла. Сакура подошла к доске с фотографиями жертв «Машиниста», мимоходом обдав отца облаком дорогого табачного дыма, и подняла маркер. — Продолжим работу, агенты, — хрипло произнесла она. Голос подвел её — он был тихим и надтреснутым. Горло, которое за последние два дня дважды оказывалось под ножом и иглой хирурга, не позволяло ей применить свой обычный командный тон, от которого подчиненные вытягивались в струну. Но сейчас ей и не нужно было кричать. Её прямая спина, идеальный макияж и ледяной блеск в глазах говорили громче любого приказа. Она транслировала власть каждой порой своей кожи. Сакура обвела взглядом Пейна, Темари, Сасори и Карин, намеренно игнорируя торжествующую Аду и давящее присутствие Кизаши. — У нас есть три новых зацепки по расписанию поездов в северном депо, — продолжила она, указывая маркером на карту, её рука была твердой, как скала. — Сасори, пробей личные дела всех механиков, уволенных за последние полгода. Темари, Пейн — на вас полевой выезд. Саске... Она на мгновение задержала взгляд на Учихе. В этом взгляде была благодарность, которую она не могла озвучить, и стальное обещание, что она не подведет его снова. — Саске, проверь связи жертв через социальные платформы. Нам нужен общий знаменатель, который мы упустили. Она повернулась к отцу, стоявшему у стола Ады. — А вы, агент Харуно, раз уж вас прислали «помогать», займитесь архивами закрытых дел десятилетней давности. Посмотрим, насколько остро ваше зрение в пыльных папках. Кизаши прищурился, глядя на дочь. Он ждал, что она сломается, но вместо этого увидел перед собой лучшую версию того, кем он сам когда-то был. В штабе снова воцарилась рабочая атмосфера, но теперь в ней чувствовался новый, металлический привкус. Капитан вернулась на мостик, и на этот раз она была готова идти по трупам — своих или чужих, — чтобы закрыть это дело. В штабе повисла рабочая полутьма, нарушаемая лишь неоновым свечением огромных мониторов Сасори. Хакер методично листал данные, пока наконец не замер, зафиксировав результат. — Нашёл зацепку, — коротко бросил он, и вся команда стянулась к его терминалу. — Большинство жертв были частыми гостьями или сотрудницами клуба «Ред Роуз». Сасори вывел на главный экран сетку из тридцати профилей. Соцсети погибших девушек пестрили кадрами, от которых в стерильном офисе Бюро стало душно. Сакура всматривалась в изображения, и в её изумрудных глазах отражались бесконечные ленты полуголых фотографий, вызывающих поз и откровенных нарядов. — Почти все они активно заявляли о том, в какой сфере работают, — прокомментировал Сасори. — Они всё это выставляли напоказ... — прошептала Сакура, и в её голосе смешались профессиональный азарт и горькое понимание. — И весьма активно, — добавила Темари, скрестив руки на груди и изучая «витрину» будущих жертв. — Наш Машинист явно выбирал тех, кто громче всех кричал о своей доступности. Или тех, кого он считал «недостойными». Сакура выпрямилась, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Боль в теле отошла на второй план, вытесненная адреналином. — Что ж, «Красная Роза»... — просипела она, её голос всё ещё напоминал шорох гравия, но в нём уже звенела сталь. — Темари, мы едем туда. Нужно осмотреть каждый угол и прижать владельца к стенке. — Это закрытый клуб, Сакура, — подал голос Сасори, не отрываясь от клавиатуры. — Но не обольщайся, он не элитный. Там собирается простой рабочий класс, депо неподалёку. Сакура ехидно ухмыльнулась, выпуская густое облако дыма прямо в сторону Кизаши, который всё это время наблюдал за ней из-за своего стола. — Или волки с Уолл-стрит, — парировала она. — А сегодня волчицей буду я. Мы с Темари отлично впишемся. Я в своём костюмчике выгляжу как раз как та, кто пришла снять мальчика на ночь, потому что стриптиз я танцевать не намерена, — она перевела колючий взгляд на подругу. — Темари, живо переодевайся. Ты — акула бизнеса, зашедшая пропустить по стаканчику в злачное место. Сасори, готовь технику, мы идём в поле. Сакура сделала последнюю, глубокую затяжку. Огонек сигареты на мгновение осветил её острое лицо и безупречные стрелки. Отточенным, почти щелчковым движением она швырнула окурок точно в урну, стоявшую в нескольких метрах. Она была в своей стихии. Опасная, красивая и абсолютно беспощадная. Саске, стоявший у стены, молча провожал её взглядом. Он видел, как она расцветает в деле, как профессионализм вытесняет внутреннюю ломку. Он хотел остановить её, запереть, защитить, но понимал: сейчас Сакуре Харуно нужно не сочувствие, а кровь врага на руках. — Идём, — бросила она Темари, поправляя жилет-корсет, который подчёркивал её готовность к прыжку. — Пора показать этому клубу, что розы бывают с очень длинными шипами. Штаб наполнился сухой, деловой энергией подготовки к полевому выходу. Темари вернулась из раздевалки, выглядя зеркальным отражением Сакуры, но в иной цветовой гамме: на ней была угольно-черная рубашка и серый костюм-двойка, который плотно облегал её тренированное тело, подчеркивая каждый изгиб. Сакура, стоявшая перед зеркалом в опенспейсе, медленно обвела губы ярко-алой, почти кровавой помадой. Закончив, она резким движением бросила тюбик через весь зал — Темари поймала его на лету, даже не глядя. — На удачу, — прохрипела Сакура. Действуя на автомате, она опустилась на одно колено. Широкая штанина брюк-палаццо взметнулась вверх, обнажая изящную щиколотку, на которой Сакура привычным жестом закрепила тонкий стальной стилет. Затем она взяла широкую черную атласную ленту и аккуратно повязала её поверх медицинской повязки на шее. Теперь это выглядело не как след от удушения, а как дерзкий, роковой чокер, завершающий её образ «хищницы с Уолл-стрит». — Девочки, у вас такое декольте... я куда камеру должен крепить? — Пейн, обычно невозмутимый, заметно занервничал, стараясь держать взгляд строго на уровне лиц Сакуры и Темари. — Пейн, — голос Саске прозвучал низко и предупреждающе. Видя, как оперативник мечется, Учиха молча подошел к Сакуре. Между ними снова возникло то самое электричество, которое заставляло остальных затаить дыхание. Саске мастерски, почти невесомо, закрепил микро-камеру чуть выше края жилета-корсета. — Вот здесь, — отчеканил он, поправляя воротник её рубашки. — Потому что им в первую очередь будут смотреть в декольте, и крепить технику там — значит провалить всё на входе. Саске оставался внешне спокоен, но его пальцы на долю секунды дольше положенного задержались на ткани её жилета. Он ненавидел этот план. Ненавидел, когда она уходила вот так — воплощение сексуальной опасности, приманка, на которую клюнет любой зверь. Затем он так же быстро и профессионально оснастил Темари. Кизаши Харуно, всё это время наблюдавший за приготовлениями, лениво откинулся на спинку кресла. Его взгляд скользнул по алой ленте на шее дочери и её подчеркнуто дерзкому наряду. — Знаешь, Сакура, — подал он голос, и в опенспейсе снова стало неуютно от его холодного сарказма. — Твоя мать бы умерла на месте, если бы увидела, в каком виде её «маленький доктор» идет на работу. Она всегда мечтала о белом халате, а не о черном корсете и ноже на ноге. Ты выглядишь как дорогая эскортница, решившая поиграть в детектива. Сакура замерла, поправляя микронаушник в ухе. Она медленно повернулась к отцу, и её взгляд, подчеркнутый хищными стрелками, был полон ледяного презрения. — Моя мать умерла бы от скуки, папочка, если бы осталась с тобой в том пригороде, — парировала она, даже не повышая голоса. — И если я выгляжу как эскортница, то это лишь потому, что в этом мире волки не едят тех, кто одет в пуловеры. Она кивнула Темари и направилась к выходу, чеканя шаг каблуками. — Мы на связи, Сасори, — бросила она через плечо. — Саске, не сожги штаб своим взглядом, пока нас не будет. Когда двери за ними закрылись, Кизаши лишь хмыкнул и вернулся к своим папкам, но его рука на мгновение сжалась в кулак так сильно, что затрещала кожаная папка. Саске проводил их взглядом до самого лифта, чувствуя, как внутри него сворачивается тугая пружина тревоги. «Красная Роза» встретила их густым запахом дешевого парфюма, дорогого табака и пота. Красный неоновый свет заливал пространство, превращая лица посетителей в зловещие маски. На сцене, лениво изгибаясь вокруг пилонов под тягучий ритм дабстепа, работали танцовщицы, но основное действие происходило внизу, у барной стойки и в кожаных кабинках. Сакура и Темари вошли уверенно, чеканя шаг. Каждая деталь их образов — от острого разреза жилета Сакуры до идеальной посадки серой «двойки» Темари — кричала о принадлежности к миру больших денег и еще больших стрессов. Они сели за старую, исцарапанную барную стойку. Сакура привычным жестом поправила черную атласную ленту на шее и, поймав взгляд бармена, молча подняла два пальца. — Два виски. Чистым, — прохрипела она. — Ох, какие... — раздался маслянистый голос справа. Мужчина в черной «тройке» с расслабленным галстуком и красным лицом типичного офисного планктона, уже изрядно «подогретый» алкоголем, восторженно уставился на них. — Откуда такие женщины забрели в наше болото? Голдман Сакс? Или, может, какая-нибудь другая акулья корпорация? Сакура медленно повернула к нему голову. В полумраке её макияж выглядел хищно, а алая помада казалась почти черной. Она прищурилась, придавая своему и без того поврежденному голосу глубокое, порочное звучание. — Привет, — выдохнула она, и этот хрип заставил мужчину непроизвольно податься вперед. — Как ты угадал? Да, Голдман. Уолл-стрит сегодня была особенно душной. — Ух ты... А что с голосом, красотка? Неужели перекричала босса на совещании? — он хохотнул, довольный собственной шуткой. — Если бы, — Сакура сделала глоток виски, чувствуя, как жидкость обжигает горло. — Недавно пережила операцию на голосовых связках. Эти твари из правления выжали из меня всё до последнего цента. Кредитку убила в ноль, страховая почти ничего не покрыла. Приходится заливать горе здесь, а не в «Ритце». Это моя подруга, Темари. Она лучезарно, но с оттенком усталости улыбнулась, мастерски отыгрывая роль выгоревшего топ-менеджера. Темари лишь коротко и сухо кивнула, сохраняя образ суровой и расчетливой напарницы. — Очень приятно познакомиться с вами, коллеги, — мужчина придвинулся еще ближе, его локоть теперь почти касался руки Сакуры. — Понимаю вас как никто. У меня тоже всё в ноль. Взял на прошлой неделе другую машину, жесть цены... Жена пилит, счета растут, а бонусы в этом квартале — курам на смех. Сакура сочувственно кивнула, а в её микронаушнике послышался едва уловимый хмык Саске. Она знала, что он сейчас видит эту сцену через скрытую камеру — видит, как этот пьяный клерк пялится в её декольте и как близко он сидит. — Да, — Темари наконец вступила в игру, её голос звучал холодно и профессионально. — Жизнь в Нью-Йорке — это бег на месте. Мы просто ищем способ расслабиться там, где нас не будут оценивать по индексу Доу-Джонса. Они идеально вписались в этот ландшафт разочарованных белых воротничков. Сакура была как своя: израненная системой, красивая, опасная и чертовски уставшая от правил. Она видела, как бармен и пара охранников у входа расслабились, перестав воспринимать их как чужеродный элемент. — Скажи, — Сакура перевела взгляд на мужчину, слегка наклонив голову, так что черная лента на шее натянулась. — Говорят, тут бывают интересные личности... из тех, кто знает толк в настоящих «поездах». Не слышал ничего о парне, который увлекается железной дорогой? Клерк придвинулся почти вплотную, обдавая Сакуру запахом перегара и дешевого одеколона. Его глаза, затуманенные алкоголем, бегали по её лицу, то и дело скатываясь ниже, к вырезу жилета. — Единственное, что знаю, — пробормотал он, понизив голос до заговорщического шепота, — девушки отсюда пропадают как мухи. Знали бы вы, какое это паршивое место. Наши сюда ходят, потому что тут дешево, а девчонки... — он пренебрежительно махнул рукой в сторону сцены, — они тут нижнего ранга. Никто особо не спешит их искать, если они вдруг не выходят на смену. — Мда... — Сакура задумчиво покачала стаканом, наблюдая, как лед бьется о стенки хрусталя. — Звучит как отличная реклама заведения. Клерк, воодушевленный её вниманием, осмелел окончательно. Он положил руку на барную стойку, опасно близко к ладони Сакуры. — Слушай, раз уж мы тут все «коллеги» по несчастью... Вы с подругой не прочь немного развлечься? У меня тут номер в отеле за углом, оплачен фирмой. — У тебя же жена, — томным, обволакивающим голосом произнесла Сакура, глядя на него сквозь ресницы. Её хриплый голос сейчас звучал как чистый соблазн, заставляя мужчину терять остатки рассудка. — Плевать на жену! — выплюнул он, подаваясь вперед. Его взгляд уже бесстыдно гулял в её декольте. — Эта женщина сидит дома и ни хрена не делает. Не следит за собой, вечно ноет о счетах... А вы... вы совсем другие. Темари, до этого хранившая молчание, плавно поднялась со своего места. Она обошла Сакуру сзади и села с другой стороны от клерка, фактически запирая его в «клещи». Мужчина оказался зажат между двумя хищницами, и в его глазах вспыхнул азартный огонек — он думал, что сегодня его счастливый день. — И о чем вы там нашептываете Сакуре? — вкрадчиво спросила Темари, подперев подбородок рукой и глядя на него в упор. — Ох, какое имя... Сакура? Цветок? — хрипло выдохнул мужчина, переводя взгляд с одной на другую. — Еще какой, — так же тихо ответила Сакура, отпивая виски и глядя на него с вызовом. — Но у каждого цветка есть шипы. В этот момент к их компании подошел второй мужчина — крупнее, в помятом сером пиджаке, с лицом человека, который привык решать проблемы кулаками. Он бесцеремонно отодвинул пустой стул и сел рядом с Темари. — Вижу, Гэри уже окучил новеньких? — грубовато спросил он, оглядывая подруг. — Не слушайте его, он только болтать умеет. Если хотите настоящих новостей о «поездах» и тех, кто их водит... нужно знать, у кого спрашивать. Сакура и Темари обменялись коротким, едва заметным взглядом. В наушниках Сасори уже начал поиск по имени «Гэри» и сверку биометрии второго прибывшего. Ситуация была под полным контролем, хотя со стороны это выглядело как обычный съем в злачном баре. Сакура чувствовала на себе взгляд Саске через камеру — она почти кожей ощущала его ярость, но сейчас она была Капитаном на задании. Она мягко улыбнулась новому гостю, наклонившись так, чтобы черная атласная лента на шее коснулась её ключиц. — Ну так просветите нас, — прошептала она. — Мы очень любим... интересные истории.