Часть 23. Точка невозврата

Когда смех по поводу слабительного для Пейна немного утих, Темари вдруг поставила свой стакан на стол с таким звуком, будто собиралась признаться в государственной измене. Она бросила быстрый взгляд на Сакуру, затем на Саске, и нервно поправила свои хвостики. — Раз уж пошла такая тема с волосами и шампунями... — Темари сделала глубокий вдох. — Сакура, помнишь тот четверг? Когда ты вышла из душа в спортзале Бюро, и у тебя был такой... специфический оттенок? Сакура нахмурилась, припоминая. — Помню. Я тогда решила, что это из-за хлорки в бассейне или освещения в раздевалке. Мой идеальный нежно-розовый стал каким-то грязно-фиолетовым с синим отливом. Я полдня ходила в капюшоне! — Это была не хлорка, — выпалила Темари, закрывая лицо руками. — Это была я! Я в спешке перепутала наши флаконы. Мой шампунь с мощным синим пигментом — ну, чтобы блонд не желтел — стоял рядом с твоим. Я поняла, что натворила, только когда увидела твою голову под сушилкой. В штабе снова послышались смешки. Сакура медленно открыла рот, глядя на подругу. — Так вот почему... — прохрипела она. — Да! — Темари заговорила быстрее, оправдываясь. — Я тогда впала в дикую панику. Я знала, что если ты увидишь себя в зеркале, ты разнесешь раздевалку в щепки. Я подговорила девчонок с ресепшена и клининг, чтобы они временно сняли зеркала «на реставрацию» или заклеили их объявлением о ремонте. Я сделала всё, чтобы ты не видела, что ты синяя, пока не доберешься домой! — Я помню те объявления! — Сасори подал голос от монитора, не скрывая ехидства. — «Зеркало временно не работает по техническим причинам». Я еще подумал: как зеркало может не работать? — Это была самая масштабная спецоперация по прикрытию тыла Капитана! — Темари наконец убрала руки от лица, видя, что Сакура не тянется к пистолету. — Я молилась, чтобы ты не зашла в лифт с зеркальными стенами! Сакура на мгновение замолчала, а затем её плечи затряслись от беззвучного смеха. — Темари, ты серьезно? Я тогда пришла домой, разделась, глянула в зеркало в ванной и решила, что у меня галлюцинации от переутомления! Я три раза перемывала голову обычным мылом, надеясь, что это просто дурной сон! — Ну, зато оттенок был эксклюзивный, — вставил Саске, едва скрывая ухмылку. — Очень подходил к твоим глазам в тот вечер. — Ой, замолчи, Учиха! — Сакура шутливо толкнула его в плечо. — Теперь понятно, почему в тот день Пейн называл меня «Мальвиной», а я думала, он просто бредит после очередной засады. — Я думал, это новый тактический камуфляж для ночных операций под водой! — выкрикнул Пейн, уворачиваясь от летящей в него пустой коробки из-под пиццы. Штаб остался позади — со своими тайнами, разбитыми кружками и запахом пиццы. Как только двери лифта закрылись, маски профессиональной выправки и холодного спокойствия осыпались. В машине царило тяжелое, наэлектризованное молчание. Саске гнал по ночному Нью-Йорку, игнорируя светофоры, а Сакура сжимала край сиденья, чувствуя, как внутри всё плавится от нетерпения. Едва замок в его квартире щелкнул, Саске не дал ей сделать и шага вглубь гостиной. Он подхватил её за бедра, заставляя обхватить ногами его талию, и впечатал спиной в стену, прежде чем понести в спальню. Они ждали этого момента с пяти утра, с тех самых безумных минут на рабочем столе, когда их прервал звонок Итачи. В спальне горел лишь приглушенный свет ночного города, пробивающийся сквозь панорамные окна. Сакура не собиралась церемониться. Её пальцы впились в воротник его белой рубашки — той самой, которую она так бережно гладила и несла ему в штаб — и рванула ткань на себя. Пуговицы с сухим треском посыпались на паркет, разлетаясь в разные стороны. Она отстранилась на секунду, тяжело дыша, и провела ладонями по его обнаженной груди. Её пальцы скользили по рельефным мышцам, очерчивая контуры того самого тату, которое делало его облик пугающе опасным и первобытным. Черное пламя на его коже казалось живым под её прикосновениями. Сакура смотрела на него снизу вверх, её зрачки расширились, поглотив изумрудную радужку, а зубы непроизвольно впились в нижнюю губу. В этом взгляде была и жажда, и признание своего поражения перед этим мужчиной. — Учиха, — прохрипела она, запуская руки в его волосы, — если ты сейчас же не заткнешь меня, я разнесу здесь всё к чертям. Саске коротко и резко выдохнул, его руки сжались на её бедрах еще крепче, впиваясь пальцами в мягкую кожу. — Попробуй, — бросил он, прежде чем его губы накрыли её в требовательном, почти яростном поцелуе. Саске толкнул её на кровать, не разрывая поцелуя, который из требовательного превратился в голодный. В этом жесте не было нежности — только накопленное за годы разлуки и за последние сутки напряжение. Сакура чувствовала спиной прохладу шелковых простыней, но её тело горело. Её ладони скользили по его плечам, пальцы впивались в татуированную кожу, словно она пыталась запечатлеть каждый изгиб его мышц в своей памяти. Саске навис над ней, тяжело дыша, его глаза в полумраке спальни казались двумя бездонными провалами, в которых отражалось только одно — одержимость. — Пять лет, Сакура, — прорычал он ей в губы, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Пять лет я представлял, как сорву с тебя эту форму. Он резким движением избавил её от жилетки, и пуговицы её рубашки постигла та же участь, что и его собственные. Сакура выгнулась навстречу его рукам, её хриплый вздох утонул в его шее. Она кусала его плечо, оставляя отметины, заставляя его рычать от смеси боли и наслаждения. — Тогда не жди больше ни секунды, Учиха, — выдохнула она, и этот шёпот стал для него финальным приказом. Сакура потянулась к его ремню, её пальцы действовали уверенно, хоть и слегка подрагивали от переполняющего её адреналина. Вид Саске сейчас сводил её с ума: полностью растерзанная рубашка, лишившаяся пуговиц, всё ещё висела на плечах под строгим пиджаком, который он так и не скинул. Этот контраст между безупречным стилем федерального инспектора и первобытной дикостью, скрытой под тканью, дразнил её. Каждое движение его тела под одеждой обещало то, что она любила больше всего, но что пока было скрыто от глаз. Саске перехватил инициативу. Он аккуратно положил ладонь ей на затылок, зарываясь пальцами в розовые волны волос. Его поцелуи стали медленными, почти тягучими. Он спустился к её челюсти, а затем ниже, к шее. Его губы едва касались кожи, он двигался с филигранной точностью, обходя повязку, наложенную Карин. Он целовал края бинта, словно пытался вылечить её этой нежностью, в которой всё равно просвечивало темное пламя его страсти. Сакура выгнулась, подставляясь под его ласки, её дыхание стало прерывистым и рваным. Она чувствовала жар его тела сквозь тонкий шелк своей рубашки. — Саске… — прохрипела она, её руки наконец справились с пряжкой его ремня. Он приподнял голову, и в его глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас горел пожар, который невозможно было потушить рапортами или уставами. Саске резким движением окончательно скинул пиджак и остатки рубашки, обнажая торс, по которому вились татуировки. В полумраке спальни чернила на его коже казались глубокими шрамами, символами их общей, исковерканной судьбы. Он подхватил её за талию, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. Сакура чувствовала каждое биение его сердца, каждый стальной мускул. Её ладони легли на его грудь, сминая кожу, изучая его заново, как самую важную улику в своей жизни. — Ты моя, Харуно, — прорычал он, и этот голос, вибрирующий в самой глубине его груди, заставил её вздрогнуть. — И сегодня никакие правила Бюро не спасут тебя от меня. Она лишь дерзко улыбнулась, кусая губу, и потянула его на себя, увлекая в глубину кровати, где реальность окончательно переставала иметь значение. Первые лучи рассветного солнца прорезали тяжелые шторы пентхауса, заливая спальню мягким, почти сакральным золотом. Сакура проснулась первой. Она лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть, пока в груди нарастало странное, болезненное чувство — смесь абсолютного счастья и ледяного ужаса. Это был слишком явный, слишком идеальный флешбэк. Пять лет назад такие утра были их личным убежищем, пока мир вокруг рушился на куски. Солнце медленно ползло по кровати, пока не осветило лицо Саске. В этом свете он выглядел непривычно беззащитным: резкие черты смягчились во сне, а темные пряди волос рассыпались по подушке. От тепла лучей он начал медленно приходить в себя, жмурясь и неохотно возвращаясь из мира грез. — Доброе утро, — хрипло, густым сонным голосом произнес он, не открывая глаз, и его рука инстинктивно потянулась к ней, собственнически притягивая ближе за талию. Сакура замерла. Сердце пропустило удар. Ей на мгновение показалось, что всё произошедшее — погони, пули, Машинист, пять лет одиночества — это просто затянувшийся кошмар, от которого она только что очнулась. Чтобы проверить это, она незаметно, под одеялом, сильно ущипнула себя за бедро, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Боль была резкой и настоящей. Но он не исчез. — Саске... — прохрипела она, и в этом звуке было столько сокрушительного облегчения, что у неё перехватило дыхание. Она буквально бросилась в его объятия, пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая его запах, который теперь смешался с ароматом её «праздничного» шампуня. Саске, окончательно проснувшись от её порывистого движения, крепко прижал её к себе. Его руки, сильные и надежные, сомкнулись на её спине, заключая в живой кокон, из которого не хотелось выходить. — Эй, ты чего? — тихо спросил он, поглаживая её по распущенным розовым волосам. — Ты дрожишь. — Просто проверяла, не галлюцинация ли ты, — призналась она в его плечо, сильнее сжимая пальцы на его лопатках. — После вчерашней текилы и всего остального... я боялась проснуться одна. Саске чуть отстранился, заставляя её посмотреть ему в глаза. В его взгляде больше не было сонного тумана — только та темная, глубокая уверенность, которая заменяла ей все клятвы мира. — Я здесь, Сакура. И я никуда не уйду, пока ты сама не выставишь меня за дверь вместе с моим ворованным шампунем. Утро продолжалось, ленивое и густое, словно цветочный мёд. Никаких уведомлений, никаких срочных вызовов — только тихий гул просыпающегося Нью-Йорка где-то далеко внизу, за панорамными стеклами пентхауса. Они переместились на кухню. Саске, босой, в одних лишь свободных пижамных штанах, прислонился к дверному косяку, наблюдая за Сакурой. На ней была его пижамная рубашка, которая висела на её хрупких плечах, едва доходя до середины бедра. Солнечные лучи, пронзающие воздух, подсвечивали её силуэт, создавая вокруг неё золотистый ореол. Сакура что-то увлеченно рассказывала, хрипло посмеиваясь и порхая вокруг кухонного острова. Она пыталась разобраться с его навороченной кофемашиной, попутно жестикулируя и вспоминая какой-то нелепый случай из жизни штаба. В этот момент она выглядела такой настоящей, такой домашней, что Саске на мгновение «отключился». В его голове вспыхнул флешбэк: та их крошечная квартирка, запах дешевого кофе и та же Сакура, освещенная утренним светом. Теперь он сам почувствовал тот же укол сомнения — а не сон ли это? Не слишком ли это идеально для их исковерканной жизни? Саске сел на высокий барный стул, не сводя с неё глаз. Когда она в очередной раз прошла мимо него с чашкой, он одним чётким, отточенным движением перехватил её за руку. Сакура охнула, не успев возразить, как он притянул её к себе, усаживая между своих коленей. Его руки крепко замкнулись на её талии, прижимая к обнаженному торсу. Саске уткнулся лицом в её плечо, закрыв глаза и глубоко вдыхая аромат её кожи, в котором смешались запахи ночной страсти и утреннего солнца. Он буквально впитывал её присутствие, пытаясь убедиться, что она не растворится в воздухе. Сакура замерла на секунду, а затем расслабилась, обнимая его в ответ и запуская пальцы в его темные волосы. Она снова хрипло рассмеялась — тем самым смехом, который пробирал его до костей. — Учиха, кофе остынет, — прошептала она, хотя сама не делала ни малейшей попытки отстраниться. — К чёрту кофе, — глухо отозвался он, сильнее сжимая объятия. — Просто побудь так еще минуту. Мне нужно знать, что ты не плод моего воображения после контузии. Она прижалась к нему теснее, чувствуя жар его тела и мерные удары сердца. В этот момент кухня пентхауса казалась самым безопасным местом на планете, единственной точкой реальности в мире, который уже через час снова потребует от них быть сталью и льдом. Сакура собиралась в штаб с особым настроем. Сегодня её образ был воплощением властной элегантности: удлиненный угольно-черный пиджак на голое тело, дерзко подчеркивающий линию декольте и затянутый на талии тонкими завязками, акцентировал каждый изгиб её фигуры. Брюки-клёш скрывали высокие шпильки, которые добавляли её походке хищной грации. Она оставила розовые волосы распущенными, лишь слегка подведя глаза черным кайалом, что сделало её взгляд по-настоящему магнетическим. — Ты идешь? — спросила она, поправляя воротник и глядя на Саске через зеркало. — Мне еще нужно заехать к Итачи, есть пара вопросов по архивам. Езжай без меня, — отозвался Саске. Он уже застегивал свежую рубашку, возвращаясь к образу невозмутимого инспектора. Он подошел к ней и запечатлел мягкий, почти собственнический поцелуй на её лбу. — Хорошо, увидимся в Бюро, — Сакура быстро мазнула губами по его губам, подхватила сумку и исчезла за дверью. В штабе работа только начинала закипать. Сакура погрузилась в отчеты, стараясь не отвлекаться, но спустя два часа внутренний компас начал давать сбои. Учихи всё ещё не было. Она выглянула в опенспейс, постукивая пальцами по дверному косяку. — Летучка через десять минут! Всем собраться! — объявила она. Голос звучал твердо, но внутри нарастало необъяснимое беспокойство. Где он? Саске никогда не опаздывал без предупреждения. Когда команда собралась вокруг центрального стола, и Сакура начала вводить их в курс новых данных по перемещениям «пешек» Машиниста, тишину разрезал резкий звонок её мобильного. Она взглянула на экран, и её брови поползли вверх. — Итачи?.. — удивленно произнесла она вслух. Оперативники синхронно вытянули шеи. Итачи звонил только в исключительных случаях. — Сакура, — голос старшего Учихи в трубке был пугающе ровным, лишенным всяких эмоций, что означало лишь одно: случилось нечто запредельное. — Езжай в больницу. Адрес я сейчас пришлю сообщением. — Что? Итачи, зачем? Что случилось? — она почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. — Саске попал в аварию. Тяжелую. Живо, Сакура. В этот миг мир вокруг неё просто перестал существовать. Стены Бюро, лица коллег, чертежи на столах — всё превратилось в бессмысленное размытое пятно. Выдержка Капитана Харуно, которую она выстраивала годами, разлетелась в дребезги, как каленое стекло. Она медленно отняла телефон от уха. Глаза, еще секунду назад светившиеся властью, стали пустыми и дикими. — Сакура? — позвал Пейн, но она уже не слышала. Она сорвалась с места. Шпильки бешено застучали по линолеуму, переходя в бег. Сакура неслась по коридору, расталкивая стажеров, её пиджак развевался, а распущенные волосы летели следом, как розовое пламя. Она бежала так, будто на кону была не только её жизнь, а само право этого мира на существование. Спустя мгновение из открытых окон штаба донесся яростный, надрывный визг шин. Её машина буквально вылетела с парковки, оставляя на асфальте черные полосы жженой резины. — Что происходит?! — вскрикнула Темари, подбегая к окну. — Она же разобьется! — Итачи сказал... Саске в больнице, — глухо произнес Сасори, глядя на экран своего монитора, где GPS-трекер машины Капитана уже летел через город на скорости, превышающей все мыслимые лимиты. В штабе повисла мертвая тишина. Тень Машиниста внезапно стала еще длиннее, а утренняя магия тепла и кофе окончательно утонула в вое сирен, которые Сакура уже не слышала за шумом собственной крови в ушах. Больничные коридоры встретили Сакуру резким запахом антисептика и стерильной тишиной, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем визг её собственных шин на поворотах. Она влетела в холл, не чувствуя ног, едва не сбивая с ног медперсонал. Итачи ждал её у дверей операционного блока. В своем безупречном костюме-тройке он выглядел как монументальное изваяние спокойствия, но Сакура видела, как побелели его костяшки, сжимающие телефон. — Стой. Он в операционной, — Итачи среагировал мгновенно, перехватывая её за предплечья, когда она попыталась прорваться к дверям. Сакура забилась в его руках, как раненая птица. В её глазах, подведенных черным кайалом, сейчас плескался первобытный, нечеловеческий ужас. Она смотрела на Итачи, но видела лишь кровавую пелену. Сердце, которое еще утром билось в унисон с сердцем Саске, теперь камнем рухнуло куда-то в пустоту, оставляя в груди зияющую дыру. — Кто?.. — выдохнула она, и этот звук больше напоминал предсмертный хрип, чем человеческую речь. — Кто это сделал?! Она яростно пыталась заглянуть за плечо старшего Учихи, туда, где за матовым стеклом врачи боролись за жизнь единственного человека, который заставлял её чувствовать себя живой. — Его машину подорвали, Сакура, — Итачи произнес это тихим, пугающе ровным голосом, но его пальцы на её локтях сжались сильнее, не давая ей упасть. — Прямо на съезде с моста. Начинка была профессиональной. Машину разворотило в клочья. Сакура замерла. Мир вокруг окончательно рассыпался на острые осколки. Подрыв. Это не была случайная авария или ошибка водителя. Это был прямой удар в сердце. Машинист не просто вернулся — он ударил туда, где у Сакуры не было брони. — Он жив... он был жив, когда его доставали? — она вцепилась в лацканы дорогого пиджака Итачи, сминая ткань, её пальцы дрожали так сильно, что она едва могла держаться на ногах. Итачи промолчал, и это молчание было страшнее любого приговора. Он лишь смотрел на её шею, где под распахнутым воротом пиджака белела повязка — напоминание о том, что их обоих планомерно уничтожают. — У него множественные ранения. Ожоги. Осколки... — Итачи наконец отвел взгляд. — Хирурги делают всё возможное, Сакура. Но сейчас... сейчас остается только ждать. Она обессиленно прислонилась лбом к его груди, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла. Удлиненный пиджак, в котором она еще час назад чувствовала себя королевой, теперь казался ей саваном. В голове набатом стучала одна и та же мысль: «Я не успела. Я оставила его одного». В этот момент за дверью операционной раздался резкий звук упавшего инструмента, и Сакура вскинула голову, готовая выть от бессилия. Сакура окончательно потеряла опору. Её ноги подогнулись, и если бы не стальная хватка Итачи, она бы рухнула прямо на стерильный кафель больничного коридора. Она прижалась к его груди, вцепившись пальцами в безупречную ткань пиджака, и зашлась в судорожном, ломаном плаче. — Я не успела... Итачи, я чувствовала... я знала, что что-то не так! — хрипела она, задыхаясь от собственных слез. — Почему я уехала? Почему я оставила его одного?! Я не успела... Этот хрип, вырывающийся из её истерзанного горла, разрывал тишину отделения. Каждое слово Сакуры было пропитано такой концентрированной виной и болью, что даже у Итачи перехватило дыхание. Он прижал её к себе с небывалой силой, почти до хруста костей, закрывая её собой от холодного света люминесцентных ламп. Для него она давно перестала быть просто «капитаном Бюро» или «подчиненной брата». В этот момент она была его семьей, сестрой, которая разрушалась у него на руках. Итачи смотрел поверх её головы на закрытые двери операционной, и его сердце обливалось кровью. Он знал детали, которые не решился ей озвучить: Саске не просто «достали» — спасатели сорок минут вырезали его из груды искореженного, горящего металла, пока он находился в болевом шоке. — Тише, Сакура... тише, — глухо шептал Итачи, поглаживая её по дрожащим плечам, хотя его собственные глаза подозрительно блестели. — Он Учиха. Он слишком упрям, чтобы оставить тебя сейчас. Слышишь? Он борется. Но Сакура не слышала. Перед глазами стоял утренний образ: Саске в пижамных штанах, его сонный голос, запах кофе и то, как он притягивал её к себе за талию. Всего два часа назад мир был наполнен солнцем, а теперь на губах остался только привкус гари и ледяной ужас неизвестности. Её удлиненный пиджак, стянутый на талии, теперь казался ей слишком тесным, мешающим дышать, как и та петля из лески на шее. Она содрогалась в рыданиях, чувствуя, как время за матовым стеклом операционной растягивается в бесконечную пытку. Каждый раз, когда за дверью слышался лязг металлических инструментов или шаги персонала, она вздрагивала, боясь самого страшного — увидеть врача, который снимет маску и просто покачает головой. В этот момент в конце коридора послышались быстрые шаги. Команда Бюро во главе с Пейном и Темари бежала к ним, но завидев Итачи, качающего в объятиях сломленную Сакуру, они замерли как вкопанные. Коридор больницы наполнился тяжелым, прерывистым дыханием прибежавших оперативников. Пейн, Темари, Карин и Сасори замерли в десяти метрах от операционного блока, словно наткнулись на невидимую стену. Картина, представшая перед ними, выжгла всё желание задавать вопросы. Сакура, их несокрушимый Капитан, женщина-сталь, сейчас была просто сломленным ребенком. Она буквально висела на Итачи, задыхаясь в рыданиях, а её хриплые крики о том, что она «не успела», эхом отражались от кафельных стен. Её изысканный пиджак смялся, волосы спутались, а шпильки, которые еще утром придавали ей вид королевы, теперь казались нелепой деталью в этом царстве боли. Итачи сжимал её так крепко, что его костяшки на пальцах побелели, приобретая оттенок больничной простыни. Он не просто держал её — он вливал в неё остатки собственного хладнокровия, удерживая от окончательного падения в бездну безумия. Его лицо оставалось маской из бледного мрамора, но по тому, как ходили желваки на его челюсти, было ясно: внутри старшего Учихи бушует шторм, готовый смести всё на своем пути. Темари прижала ладонь ко рту, сдерживая всхлип. Она никогда, даже в самых страшных сценариях, не видела Сакуру такой — беззащитной, лишенной своей брони, обнаженной в своем горе. — Черт... — прошептал Пейн, и его голос сорвался. — Она же... она же его не вытянет, если он... — Заткнись, Пейн, — оборвал его Сасори, хотя его собственный взгляд был прикован к красной лампе над дверью операционной. — Учиха не имеет права сдохнуть после того, как воровал её шампунь. Только не так. Карин, бледная как смерть, смотрела на повязку на шее Сакуры, которая слегка сбилась. Она понимала: сейчас жизнь Капитана висит на той же тонкой нити, что и жизнь Саске. Если эта нить оборвется за дверью операционной, Сакура Харуно никогда не вернется из этого коридора. Итачи продолжал укачивать её, игнорируя взгляды команды. Для него в этот момент не существовало Бюро, улик или правил. Был только запах гари от одежды брата, который всё еще преследовал его, и дрожь женщины, ставшей для них обоих смыслом существования. Внезапно лампа над входом погасла. В наступившей звенящей тишине звук открывающейся двери прозвучал как выстрел в упор. Из операционной вышел хирург, медленно стягивая с лица пропитанную потом маску. Сакура замерла в руках Итачи. Она перестала дышать, боясь даже поднять голову, боясь увидеть в глазах врача тот приговор, который навсегда погасит солнце этого утра. Дверь операционной тяжело вздохнула, выпуская хирурга. Весь коридор замер. Команда Бюро, Итачи и Сакура превратились в единый живой организм, который перестал дышать. Хирург, пожилой мужчина с глубокими морщинами на лбу, медленно стянул маску и стер пот со лба. Его взгляд был тяжелым и изможденным. Сакура медленно отстранилась от Итачи. Её лицо, опухшее от слез, застыло в немом вопросе. Она не могла произнести ни слова — горло сковал ледяной спазм. — Мы сделали всё, что могли, — голос врача был глухим. — Внутреннее кровотечение купировано. Осколки... большинство извлечено. Он в глубокой коме. Следующие двадцать четыре часа решат всё. Сакура пошатнулась, но устояла на ногах. Жив. Он всё еще жив. Это было не «всё хорошо», но это была тонкая, окровавленная нить, за которую можно было держаться. — Есть еще кое-что, — хирург замялся и кивнул ассистентке. Девушка вынесла небольшой прозрачный пакет для улик. — Спасатели передали это. Сказали, он сжимал это в кулаке так сильно, что им пришлось разжимать пальцы силой. Даже когда машина полыхала, он не выпускал это из рук. Врач дрожащей рукой протянул пакет Сакуре. Внутри лежала её чёрная атласная лента. Та самая, которой она завязывала волосы и которую, видимо, случайно обронила в его машине. Лента была пропитана гарью, края оплавились от невыносимого жара, а глубокие пятна крови сделали атлас жестким. Сакура взяла пакет, и её сердце зашлось в бешеном ритме. Она вспомнила, как утром искала её, а Саске лишь загадочно улыбнулся. Он нашел её. Он вез её с собой, как талисман, как частичку её самой. И когда прогремел взрыв, когда металл превратился в смертельную ловушку, единственным, за что он цеплялся, была эта тонкая полоска ткани. Сакура прижала пакет к груди, и новый всхлип, на этот раз тихий и надрывный, вырвался из её груди. — Он идиот... — прошептала Сакура, оседая на пол и прижимая обгоревшую ленту к сердцу. — Какой же он идиот... Итачи опустился рядом с ней на колени, положив руку ей на плечо. Его взгляд на мгновение смягчился, когда он увидел содержимое пакета. Команда Бюро стояла позади, и даже суровый Пейн не скрывал слез, глядя на то, как их Капитан сжимает этот окровавленный клочок атласа. — Он не идиот, Сакура, — тихо произнес Итачи, и в его голосе прозвучала вековая гордость их клана. — Он просто Учиха. Мы не выпускаем из рук то, ради чего стоит дышать. В этот момент Сакура поняла: если Саске выжил в том аду, сжимая эту ленту, она обязана выжечь этот город дотла, но найти того, кто нажал на кнопку. Она подняла глаза на команду — и в этом взгляде больше не было слез. Там была только холодная, расчетливая ярость. Последними в стерильный коридор больницы влетели Кизаши и Ада. Они бежали от самого входа, и звук их тяжелых шагов эхом разлетался по отделению, пока не затих перед дверями реанимации. Картина, представшая перед ними, заставила Кизаши замереть на месте, а Аду — непроизвольно прижать руку к груди. На холодном кафельном полу, прямо перед матовыми дверями операционной, сидела Сакура. Она больше не была тем грозным Капитаном, который утром раздавал приказы. Она казалась маленькой, сломленной и почти прозрачной. Итачи стоял перед ней на коленях, крепко прижимая её к себе, а его костяшки на руках, обнимающих её за плечи, всё ещё были мертвенно-белыми. Сакура рыдала в его плечо — беззвучно, судорожно, сжимая в руках прозрачный пакет с обгоревшей чёрной лентой. Кизаши Харуно почувствовал, как в груди что-то с треском лопнуло. Он смотрел на свою дочь, которую годами учил быть твердой, как кремень, и понимал, что сейчас она разбита на миллион осколков. Он посмотрел на Итачи, на команду Бюро, которая стояла полукругом, опустив головы, и осознал масштаб катастрофы. Ада Стоун сделала шаг вперед, её лицо было бледным. — Сакура... — тихо позвал Кизаши, делая шаг к ней. Его голос, обычно гремящий командными нотами, сейчас надломился. Сакура не подняла головы. Она лишь сильнее вцепилась в пиджак Итачи, словно он был единственным якорем в этом шторме. — Он выжил, Кизаши, — глухо произнес Итачи, не разжимая объятий и глядя на отца Сакуры сверху вниз холодным, пронизывающим взглядом. — Но его машину подорвали. Профессионально. Прямо под носом у всего вашего хваленого Бюро. Кизаши сжал кулаки так, что затрещали суставы. Он перевел взгляд на Аду, которая стояла рядом, не в силах отвести глаз от рыдающей Сакуры. В этот момент в больничном коридоре не было политики, не было борьбы за власть. Была только общая боль и понимание, что Машинист перешел черту, за которой начинается тотальное уничтожение. — Ада, — прохрипел Кизаши, не отрывая взгляда от дочери. — Свяжись с Вашингтоном. Скажи им, что если они попытаются вмешаться в расследование этого подрыва, я лично сожгу их допуски. Сакура наконец подняла голову. Её глаза, красные от слез, встретились со взглядом отца. В них не было просьбы о помощи. В них была только черная, непроглядная пустота и обещание возмездия, которое заставило даже опытного Кизаши вздрогнуть. — Найти его, — прохрипела она, и её голос, сорванный криком, прозвучал как смертный приговор. Едва завидев хирурга, собиравшегося вернуться в блок, Сакура сорвалась с места. Она не шла — она буквально бросилась к нему, едва не сбивая с ног медсестру, стоявшую на пути. — Доктор, пустите меня, пожалуйста... Я хочу увидеть его, — прохрипела она, хватая врача за рукав халата. Хирург замер. Первое, на что он обратил внимание — белая марлевая повязка на шее девушки, сквозь которую проступила тонкая полоска сукровицы. Затем он поднял взгляд: розовые волосы, спутавшиеся от бега, и глаза — красные, опухшие от слез, в которых плескалось такое отчаяние, что даже у привыкшего к смертям врача дрогнуло сердце. — Девушка, успокойтесь. Сейчас туда нельзя, идет подготовка к транспортировке, — мягко, но твердо ответил он. — Как только его переведут в реанимацию и подключат к аппаратам, я пущу вас. На пять минут, не больше. Сакура не ответила. Она медленно повернула голову к двойным дверям, за которыми, в холодном блеске операционных ламп, лежал Саске. Её руки судорожно поднялись к лицу, закрывая глаза. Это было физически невыносимо — осознавать, что он там, за этой тонкой преградой, отделенный от неё трубками, мониторами и комой. Итачи подошел сзади. Он двигался бесшумно, как тень, и положил тяжелые, уверенные ладони ей на плечи. — Сакура, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Он справится. Учихи не уходят так просто, — его голос был как лед, приложенный к открытой ране. — Это я виновата... — голос Сакуры сорвался в новый, еще более болезненный хрип. Новая волна рыданий сотрясла её тело. Итачи, которого за глаза называли «Холодной Тенью», не выдержал: он прижал её к себе со спины, создавая вокруг неё живой щит, не давая ей окончательно рассыпаться на части. — Сасори... — выдавила она сквозь судорожный всхлип, пытаясь включить профессиональный режим, который сейчас давал сбои. — П-проверь... а-алиби Зансуру и... и Джирайи. Они... они могут быть причастны. В-взрывчатка... её активировали, когда он... он был один. Она задохнулась от очередного рыдания, вспоминая их утро. — Вчера м-мы возвращались в-вместе... — Каждое слово давалось ей с боем, как будто она выплевывала осколки стекла. — Если бы я поехала с ним к Итачи... если бы я не уехала в штаб... — Сакура, прекрати, — отрезал Итачи, хотя сам сильнее сжал её плечи. — Мы найдем их. Всех. Команда Бюро, стоявшая неподалеку, видела, как Капитан Харуно пытается бороться с собой, хватаясь за работу как за последнюю соломинку. Сасори уже открыл ноутбук, его пальцы летали по клавишам со скоростью пулемета. Он не задавал вопросов — в таком состоянии Сакуре нужны были не слова утешения, а результаты. Сакура медленно отстранилась от Итачи и тыльной стороной ладони вытерла слезы, размазывая остатки черного кайала по бледным щекам. Взгляд её был устремлен в одну точку — на закрытую дверь, за которой решалась судьба Саске. — Доктор, когда его переведут? — хрипло, почти беззвучно спросила она, не глядя на врача. — Скоро. Нужно дождаться стабилизации показателей, — коротко ответил хирург и скрылся за дверями блока. Сакура тяжело вздохнула и снова уткнулась лбом в плечо Итачи. Она чувствовала на себе взгляды всех присутствующих: Карин, которая порывалась подойти, своего отца, стоявшего в паре метров. Но сейчас ей не нужны были слова утешения от коллег или родительская опека. Ей нужен был кто-то «свой» — тот, кто делил с Саске одну кровь, одну тьму и одну историю. Итачи был единственным, кто понимал масштаб её потери без лишних объяснений. — Итачи... почему он? Господи, мы ведь только съехались, — прошептала она в его пиджак, и её голос надломился от невыносимой горечи. — Это несправедливо. Всё только начало налаживаться... Итачи не ответил, но его рука, лежавшая на её спине, на мгновение сжалась крепче. Он стоял неподвижно, как скала, позволяя ей выплескивать свою боль. Кизаши Харуно наблюдал за этой сценой с тяжелым сердцем. Внутри него боролись два чувства: отцовская ревность и холодный расчет оперативника. Видеть, как его дочь ищет спасения в объятиях одного из самых опасных и непредсказуемых мужчин в стране, было физически больно. Учиха Итачи всегда был для Бюро «темной лошадкой», человеком, чья лояльность была так же призрачна, как и его методы работы. Пейн и Темари переглянулись. В опенспейсе штаба ходили легенды о ледяном безразличии старшего Учихи. Видеть его сейчас — живым, сопереживающим, прижимающим к себе рыдающую Сакуру — было чем-то за гранью реальности. — Никогда не думал, что увижу «Тень» в таком амплуа, — тихо, одними губами произнес Пейн, обращаясь к Темари. — Когда рушится мир Учих, правила перестают работать, — так же тихо ответила она. Сакура продолжала дрожать, вцепившись в Итачи. В этот момент в её голове не было планов мести или рабочих протоколов. Была только пустота и страх перед тем, что следующие пять минут могут навсегда разделить её жизнь на «до» и «после». Тишину коридора нарушил резкий голос Итачи. Он слегка отстранил Сакуру, заглядывая ей в глаза с той ледяной решимостью, которая обычно предшествовала масштабным зачисткам. — Сакура, ты не можешь здесь оставаться, — произнес он, и его голос эхом разнесся по холлу. — Те, кто подорвал машину Саске, знают, что ты приедешь сюда. Больница — это ловушка. Я забираю тебя в безопасный сектор. Он уже собирался повести её к выходу, когда путь ему преградил Кизаши Харуно. Отец Сакуры стоял, широко расправив плечи, и его лицо налилось багровым гневом. — Ты никуда её не заберешь, Учиха, — отчеканил Кизаши, и в его голосе зазвучал металл, годами оттачиваемый в застенках Бюро. — Моя дочь находится под защитой федеральных маршалов и моей команды. Она останется здесь, в безопасности, которую обеспечиваю я, а не твои сомнительные «безопасные сектора». Итачи медленно перевел взгляд на Кизаши. Атмосфера между ними мгновенно накалилась до предела. Пейн и Темари невольно положили руки на кобуры — столкновение двух таких титанов не сулило ничего хорошего. — Твоя «защита» допустила взрыв в центре города, Харуно, — вкрадчиво заметил Итачи, и его глаза опасно сузились. — Ты не смог уберечь Саске. Ты не убережешь и её. У вас в Бюро крыса размером с Машиниста, а ты всё еще веришь в свои протоколы. — Не смей читать мне лекции о безопасности! — рявкнул Кизаши, делая шаг вперед. — Сакура — капитан Бюро и моя дочь. Я не позволю тебе втянуть её в свои подпольные игры клана Учиха. Сакура смотрела то на отца, то на Итачи, и в её глазах, опухших от слез, начала закипать ярость. Она чувствовала себя вещью, которую два сильных мужчины пытаются перетянуть на свою сторону, пока в операционной умирает её жизнь. — Хватит! — её хриплый крик заставил обоих мужчин замолчать. — Вы оба... замолчите! Она отступила от Итачи и выпрямилась, несмотря на дрожь в коленях. Пиджак, затянутый на талии, казался теперь её доспехом. — Я никуда не поеду, Итачи. И я не нуждаюсь в твоем конвое, папа. Я останусь здесь, пока он не придет в себя. А если кто-то попытается войти в эту дверь с оружием... — она коснулась кобуры на бедре, — они узнают, почему меня назначили капитаном в двадцать четыре года. В этот момент к ним подбежал Сасори, не отрывая взгляда от планшета. Его лицо было бледнее обычного. — Капитан, у нас проблема. Я проверил записи с камер вокруг больницы... — он замялся, бросив быстрый взгляд на Кизаши. — В радиусе двух кварталов отключены все муниципальные камеры за пять минут до нашего приезда. И это было сделано с использованием твоего личного ключа доступа, Кизаши. В коридоре повисла мертвая тишина. Сакура медленно повернула голову к отцу, и в её взгляде появилось нечто страшное — тень подозрения, которая была больнее любого взрыва. Тишина в коридоре стала осязаемой, тяжелой, как свинец. Взгляд Сакуры, до этого момента затуманенный слезами, превратился в два ледяных лезвия. Она медленно сделала шаг к отцу, игнорируя попытку Итачи удержать её за локоть. — Папа... а кто тебя прислал сюда? — вдруг спросила она, и её голос прозвучал пугающе спокойно. — Кто отдал приказ о твоем «содействии» в это утро? Кизаши на мгновение замешкался. Его мощная фигура словно чуть осела под весом этого вопроса. Он посмотрел на Сасори, который всё ещё держал планшет с доказательствами взлома, затем перевел взгляд на женщину, стоявшую чуть поодаль, в тени колонны. Ада Стоун. Её прислали в штаб Бюро , официально — как аналитика по связям с департаментом, а неофициально — как надзирателя от Совета. За это время команда успела возненавидеть её методичную, холодную эффективность и манеру отдавать приказы через голову Сакуры. Но сейчас Ада стояла с ними, в больнице, и её лицо, подернутое тенью притворного сочувствия, выглядело особенно отвратительно. — Сакура, это протокол... — начал было Кизаши, но она перебила его, сделав ещё шаг. — Не лги мне о протоколах! Камеры отключены твоим кодом. Данзо мертв, его гнилая структура должна была исчезнуть вместе с ним. Так кто занял его кресло? Кто дергает тебя за ниточки, папа? И не смей говорить, что это Вашингтон. Говори имя. Кизаши тяжело вздохнул и опустил глаза. В этот момент он выглядел не как грозный оперативник, а как человек, зажатый в тиски между долгом и любовью. Он снова посмотрел на Аду. Та лишь слегка вскинула бровь, сохраняя непроницаемое лицо. — Это Ада, Сакура, — глухо произнес Кизаши. — Всё это время... всё курировала Ада. У неё был доступ к моим кодам. Приказы шли через неё. Я думал, это часть большой игры Бюро, но сегодня... Сакура замерла. Ответ ударил её сильнее, чем известие о взломе. Ада Стоун. Бывшая девушка Саске. Та, с кем у него был долгий, болезненный, полный манипуляций роман до возвращения Сакуры. Женщина, которая ненавидела Сакуру Харуно каждой клеткой своего тела и которая полгода сидела у них в штабе, улыбаясь и собирая информацию. Сакура медленно повернула голову к Аде. Удлиненный пиджак, в котором она ещё час назад чувствовала себя королевой, теперь казался ей доспехом, скрывающим вулкан ярости. В глазах Ады, обычно холодных, вдруг вспыхнуло торжество, смешанное с ядом. — Сакура, — вкрадчиво произнесла Ада, делая шаг. Сакура не произнесла ни слова. Между ними было всего три метра. Она не стала тратить время на обвинения или вопросы. Сорвавшись с места с хищной скоростью, Сакура в мгновение ока преодолела расстояние, разделявшее их. Её правая рука, стянутая завязкой пиджака, метнулась вперед. Пальцы Сакуры сомкнулись на горле Ады мертвой хваткой. С глухим, сухим звуком она впечатала Аду в бетонную стену коридора. Удар был такой силы, что с потолка посыпалась штукатурка. Каблуки Ады на мгновение оторвались от пола, и её безупречный белый костюм смялся под весом Капитана Харуно. — Ещё одно слово... — прохрипела Сакура, приближая своё лицо к лицу Ады. В её глазах, красных от слёз и ярости, горел огонь, способный испепелить этот город. — Ещё один вздох... И я раздавлю твою гортань быстрее, чем ты успеешь пожалеть о том, что приехала в Нью-Йорк. Ада захрипела, вцепившись ногтями в руку Сакуры, её лицо начало багроветь, но взгляд всё ещё оставался дерзким. В коридоре повисла мертвая тишина. Кизаши сделал шаг вперед, но Итачи, не проронив ни слова, положил руку ему на плечо, останавливая его. Он лишь наблюдал, и в его взгляде читалось немое одобрение. Пейн и Темари синхронно переглянулись, и в их глазах отразилось странное, жуткое чувство дежавю. Всего пару месяцев назад, в похожем коридоре, Саске точно так же, одной рукой, впечатал Мей в стену, когда та попыталась подставить Сакуру. Учиха всегда делал это хладнокровно. Сакура делала это в порыве ярости. Но метод был один. В этот момент Капитан Харуно и Учиха Саске окончательно стали зеркальным отражением друг друга. В стерильной тишине реанимационного отделения внезапно ожил монитор за стеклом. Пронзительный, непрерывный писк, от которого кровь стынет в жилах. — Остановка сердца! Дефибриллятор, быстро! Заряжай до двухсот! — выкрикнул реаниматолог, и в палате началась хаотичная, но слаженная борьба со смертью. Этот звук стал для Сакуры спусковым крючком. Она окончательно потеряла связь с реальностью. Ярость, копившаяся в ней с момента взрыва, превратилась в неуправляемую стихию. Она на мгновение ослабила хватку, давая Аде глотнуть воздуха, лишь для того, чтобы с новой, нечеловеческой силой впечатать её в бетонную стену. Затылок Ады глухо ударился о камень. — Ты, сука... — Сакура говорила тихим, вибрирующим от ненависти хрипом, глядя прямо в расширенные зрачки противницы. — Ты вчера сидела с нами за одним столом. Пила из одной бутылки. Ты улыбалась ему в лицо, зная, что в его машине заложена бомба? Зная, что он может не дожить до утра? Ада, чье лицо уже приобрело синюшный оттенок, выдавила из себя хриплый, каркающий смех. — Ты... нативная... дура... Харуно, — захрипела она, пытаясь разжать пальцы Сакуры на своей шее. — Ты всегда была... лишь временным развлечением... Система всегда... побеждает. За стеклом раздался характерный глухой удар — первый разряд дефибриллятора. Тело Саске на койке выгнулось дугой и бессильно опало. Монитор продолжал выть на одной ноте. В этот момент в голове Сакуры что-то окончательно оборвалось. Она поняла: если этот звук не прекратится, если Саске уйдет, ей больше нечего терять. Ни карьеры, ни чести, ни закона. Одним резким движением она выхватила Глок из кобуры. Команда даже не успела крикнуть «Стой!». Гулкий выстрел в закрытом пространстве больничного коридора прозвучал подобно взрыву. Ада взвыла. Пуля раздробила коленную чашечку, и белый костюм мгновенно окрасился густой, ярко-алой кровью. Сакура не отпустила её горло, удерживая обмякшее тело у стены, и прижала дымящийся ствол ко второму колену Ады. — Говори, сука! — прорычала Сакура. — Кто еще в деле? Как отключить спящие детонаторы?! Говори, или следующая пуля будет в живот, и ты будешь подыхать здесь на полу так же долго, как он боролся в той машине! Реакция штаба была мгновенной и парализованной одновременно. Пейн рефлекторно выхватил оружие, но направил его не на Сакуру, а в конец коридора, блокируя доступ любым свидетелям или охране больницы. Темари застыла, прикрыв рот рукой. Она видела Сакуру в разных ситуациях, но такой — хладнокровно пытающей человека посреди госпиталя — никогда. Карин вжалась в стену, её трясло. Она чувствовала через свои способности, как аура Сакуры из нежно-розовой превратилась в черную, выжженную пустыню. Кизаши сделал шаг вперед, его лицо было белым как полотно. — Сакура, остановись! Это трибунал! Ты губишь себя! — Её больше нет, папа, — бросил Итачи не сводя глаз с Сакуры. Его голос был полон мрачного удовлетворения. — Капитан Харуно только что умерла. Осталась только та, кто достоин фамилии Учиха. За стеклом реанимации врач снова крикнул: «Разряд! Триста!». Сакура даже не вздрогнула. Она лишь сильнее вдавила ствол пистолета в рану Ады. — Я жду, Ада. Время истекает. И у него, и у тебя.