Не как безжалостный спаситель, а как человек, который всё ещё надеется найти путь без крови.

Куратта стоял у окна общежития UA, глядя на залитый закатным солнцем город. Яркие краски, чистота линий, спокойствие улиц — всё это резало глаза, будто он смотрел на чужой сон. В его мире закаты были багровыми от дыма, а тишина — подозрительной, предвещающей беду. Он прижал ладонь к стеклу, словно пытаясь ощутить тепло солнца, которое когда‑то грело его в детстве. Детстве, которое почти стёрлось из памяти, оставив лишь редкие, болезненно яркие вспышки. Одна из них настигла его сейчас. Он снова пятилетний, сидит на коленях у бабушки в их крошечном убежище — комнате с заколоченными окнами и стенами, укреплёнными металлическими листами. За стеной — вой сирен, грохот разрушений, но здесь, внутри, тепло и пахнет сушёными травами и хлебом, который бабушка умудрилась испечь на самодельной печке. — Смотри, Куратта, — она разворачивает перед ним потрёпанную книгу с выцветшими иллюстрациями. — Это UA. Видишь, какие высокие здания? А здесь — класс 1А. Они были такими молодыми, такими смелыми… Она рассказывала истории о героях так, будто сама в них участвовала. О том, как Мидория верил в добро даже тогда, когда никто не верил в него. О Бакуго, чья ярость была лишь маской для страха. О Тодороки, который нашёл в себе силы простить отца. — Когда‑нибудь, — шептала бабушка, гладя его по волосам, — мир снова станет таким. Не таким, как сейчас, а лучше. Ты увидишь. Куратта тогда верил ей безоговорочно. Он прижимался к её плечу, вдыхал запах лаванды от её старого свитера и мечтал, что вырастет и станет героем — как они. Что спасёт всех от страха, от боли, от причуд, которые с каждым поколением становились всё опаснее. Воспоминание оборвалось резко, как всегда. Куратта моргнул, и перед глазами снова был закат UA — чистый, без дыма, без кислотных облаков. Он сжал кулаки, чувствуя, как к горлу подступает ком. «Я должен. Ради тебя, бабушка. Ради того мальчика, который верил в героев». В тот вечер он не смог уснуть. Лежал с закрытыми глазами, но перед внутренним взором снова и снова возникали картины прошлого: Бабушка учит его читать по старым учебникам, подсвечивая страницу тусклым фонарём. Она показывает буквы дрожащими от усталости пальцами, но голос её звучит твёрдо: — Знания — это тоже сила, Куратта. Даже если у тебя нет причуды, ты можешь изменить мир. Они прячутся в подвале во время очередной атаки. Бабушка рассказывает ему о звёздах, которых они не видят из‑за смога, но которые, она уверена, всё ещё там — сияют над головой. — Когда всё закончится, — говорит она, — мы выйдем на улицу и посмотрим на них вместе. Тот день, когда она впервые показала ему памятник Всемогущего и Деку — полуразрушенный, покрытый граффити, но всё ещё величественный. Она стояла перед ним, положив руку на холодный камень, и говорила о добре и зле, о выборе, который делает каждый человек. — Зло не в причудах, Куратта, — сказала она тогда. — Оно в том, как мы их используем. Куратта сел на кровати, уткнулся лицом в ладони. Слезы текли по щекам, обжигая кожу, но он не пытался их вытереть. В этом тихом общежитии, где все спали и видели обычные сны, он оплакивал не только бабушку. Он оплакивал себя — того маленького мальчика, который мечтал стать героем, а стал охотником на причуды. «Ты говорила, что зло не в причудах… Но что, если ты ошибалась? Что, если именно они — корень всего? Как мне спасти мир, не став его разрушителем?» Он поднялся, подошёл к столу и достал блокнот, в котором записывал свои наблюдения. На первой странице, выведенное неровным почерком, было написано: «Если я стану монстром ради спасения людей — значит, я уже проиграл». Куратта провёл пальцем по этим словам, чувствуя, как внутри разгорается старая боль — боль выбора, который ему предстоит сделать. Он знал, что впереди его ждут испытания, что дружба одноклассников будет проверять его решимость, а воспоминания о бабушке — напоминать о том, каким человеком он хотел быть. Но сейчас, в этот тихий час, он позволил себе быть слабым. Позволил себе вспомнить тепло её рук, мягкость её голоса, веру в его сердце. И в этом воспоминании нашёл силу идти дальше — не как безжалостный спаситель, а как человек, который всё ещё надеется найти путь без крови.