Сцена 12: Палитра доверия

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Оставив доктора Уайта мирно пускать слюни на спортивном мате под бдительным присмотром гордого своими рефлексами цыплёнка, Пьер продолжил обход в гордом одиночестве. Ну, по крайней мере, он так думал первые минуты три, пока за его спиной в тишине коридора не раздался знакомый, весёлый и чертовски бодрый шаг. — Ну и ну, директор, неужели наш штатный аналитик пал смертью храбрых в неравном бою с баскетбольным инвентарём? — Грейс нагнала Пьера, легко пристроившись рядом и закинув руки за голову. Выглядела она так, будто ей было абсолютно, совершенно нечего делать. Все её дневные обязанности в секторе и на кухне были выполнены с опережением графика, детвора накормлена, а энергия требовала выхода. В своём чудаковатом, эксцентричном стиле она просто решила составить компанию Большому Боссу, пока тот окончательно не погряз в ворчании. — Уайт временно постигает дзен, Грейс, — негромко отозвался Пьер, даже не повернув головы, хотя появление девушки заставило его внутренне расслабиться. — Так что не шуми. Мы идём к Крафти Корн (CraftyCorn). Комната нежно-голубой единорожки встретила их мягким запахом акварели, пастельных мелков и свежей бумаги. Крафти Корн по росту была заметно ниже Хоппи и Кикин Чикена, отличаясь удивительно мягкой, изящной и хрупкой внешностью. Глядя на её пушистую белоснежную шёрстку, аккуратный спиральный рог и большие, вечно смущённые лавандовые глаза, невозможно было даже на секунду представить, что в этих тонких лапках скрывается невероятная, плотная сила, способная при необходимости легко заломать хорошо сложенного взрослого человека. Она выглядела как само воплощение хрупкого искусства, крайне скромная, тихая и милая, вечно прячущая мордочку за своим большим художественным альбомом. Крафти безумно, самозабвенно любила рисовать. Весь её мир состоял из холстов, красок и бесконечного поиска идеального оттенка для неба. При этом единорожка была патологически застенчивой и дичилась практически всех сотрудников фабрики. Особенную, тихую настороженность и даже лёгкий испуг у неё вызывал доктор Сойер — его слишком громкий смех, резкие движения и вечные попытки сунуть нос в её палитру заставляли Крафти моментально сжиматься в комок и прятаться в самый дальний угол комнаты. Единственным существом на всей фабрике, в чьём присутствии Крафти совершенно не стеснялась, был Пьер. Едва дверь открылась, единорожка, сидевшая на полу перед огромным мольбертом с кисточкой в зубах, испуганно вздрогнула и инстинктивно попыталась прикрыть холст копытом. Но стоило ей увидеть знакомый серый пиджак и усталые, но такие родные глаза директора, как её ушки мгновенно приподнялись, а в лавандовых глазах вспыхнула искренняя радость. — Дядя Пьер! — Крафти аккуратно отложила кисть, мгновенно забыв про свою привычную зажатость. Она подбежала к директору, едва не опрокинув баночку с водой, и мягко ткнулась носом в его ладонь, приветливо помахивая пушистым хвостом. Пьер тепло улыбнулся — по-настоящему, без капли директорской строгости — и мягко погладил единорожку между ушек, бережно обходя аккуратный рог. — Привет, маленькая, — тихо сказал он, осматривая её испачканную в синей краске мордочку. — Надеюсь, ты не пыталась сегодня снова съесть пастельные мелки, чтобы узнать, какие они на вкус? Крафти смущённо хихикнула, пряча взгляд, но тут же заметила выглядывающую из-за плеча Пьера Грейс. Единорожка на секунду замерла, её ушки чуть прижались от привычной настороженности, но, зная, что Грейс пришла с Пьером, она лишь вежливо и робко кивнула девушке. — Ой, Крафти, это же просто потрясающе! — Грейс в своём фирменном восторженном стиле тактично осталась у порога, чтобы не пугать художницу, но вовсю разглядывала холст. — Пьер, глянь, она нарисовала то самое облако, про которое Бобби вещала на чаепитии! Только у Крафти оно выглядит как огромный черничный зефир. Крафти Корн тихонько, ласково заурчала, переводя взгляд с Грейс на Пьера. В присутствии своего защитника она чувствовала себя в абсолютной, непоколебимой безопасности, готовая показать ему все секреты своей волшебной палитры. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Пока Грейс продолжала негромко хвалить «облачный зефир», стараясь двигаться плавно и не спугнуть приободрившуюся единорожку, Пьер ласково похлопал Крафти по плечу, подталкивая её обратно к мольберту. Малышка с готовностью вернулась к краскам, увлечённо за затыкав кисточкой по холсту. Пьер на секунду замер посреди комнаты. Его взгляд, привыкший подмечать каждую мелочь, невольно скользил по стенам, сплошь занавешенным эскизами натюрмортов, пейзажей и набросков. И вдруг он скосил глаза в сторону. Там, в самом дальнем углу, намеренно скрытый от посторонних глаз за высокой стопкой чистых подрамников, висел один-единственный рисунок. Он явно отличался от профессиональных акварелей Крафти — был выполнен плотной, яркой гуашью, бережно и с особой, трепетной аккуратностью. Пьер сделал два тихих шага ближе. В груди что-то болезненно, но удивительно тепло сжалось. На плотном листе ватмана был изображён он сам. Крафти с поразительной точностью передала его серый костюм, даже аккуратный узел галстука, но вместо привычного уставшего лица на рисунке Пьер... улыбался. Искренне, открыто, так, как сам уже давно разучился перед зеркалом. Его плотным, живым кольцом окружали они. Все Улыбающиеся Существа. Там был ДогДэй, преданно заглядывающий директору в глаза; весёлая ПиккиПигги; Хоппи, замершая в забавном прыжке; Кикин Чикен, победно вскинувший лапу; огромная Бобби, тянущаяся для объятий; мудрый Бубба Буббафант и лениво свернувшийся у ног фиолетовый КэтНэп. На рисунке не было Хагги — синий великан, хоть и был их общим другом, не входил в эту бурную восьмёрку, и Крафти строго соблюла границы их маленького отряда. За их спинами высился большой, уютный дом с круглой крышей, совершенно не похожий на угловатые бетонные корпуса фабрики, а сверху сияло огромное, неестественно яркое солнце. Но самым главным было не это. В самом низу листа тянулась крупная, выведенная детским почерком надпись. Каждая буква была аккуратно выведена своим цветом, отражающим оттенок каждого из Криттерс: фиолетовым, алым, зелёным, жёлтым... Семья. Пьер молча смотрел на эту надпись. Окурки в его кармане, вечно дёргующееся веко, отчёты Сойера, пугающий шестнадцатый уровень в самом низу фабрики — всё это на мгновение показалось такой далёкой, незначительной суетой. Семья. Вот ради чего он переписывал протоколы. Вот ради чего терпел колоссальные нагрузки на собственное стареющее тело. Они не были для него подопытными. И, судя по этому рисунку, скрытому от чужих глаз, он для них тоже не был просто «генеральным директором». Грейс, заметив, куда смотрит Пьер, резко замолчала. Она подошла ближе, заглянула через его плечо и тихо, как-то по-особенному нежно вздохнула, прижав ладонь к груди. В этот момент Пьер вспомнил, что Крафти однажды уже показывала ему этот рисунок. Это было её маленькое, робкое подношение в знак благодарности за то, что он просто есть в её жизни. В прошлом к ней были особенно жестоки. Для её хрупкой, уязвимой души то время, до прихода Пьера к руководству компании «Хэппи Тайм», напоминало бескрайнюю, серую череду страданий. Прежние сотрудники разбивали её маленькое сердце много раз, изо дня в день доказывая, что в их стерильном мире нет места для жалости. Издевательства, пренебрежение и холодный, расчётливый садизм отморозков из числа старого персонала едва не сломали её окончательно. Пьер спас её в самый страшный день, когда измученная единорожка уже просто пыталась умереть, устав бороться с кошмаром. В тот день Пьер впервые нарушил свои собственные железные правила. Он пролил человеческую кровь, лично и жёстко заставив ублюдков заплатить за каждую слезу Крафти. К сожалению, тогда далеко не каждый человек в компании «Хэппи Тайм» заслуживал право называться человеком. Тела тех садистов давно сгнили на неофициальных нижних ярусах, а Пьер с тех пор нёс этот груз на себе, зная, что поступил правильно. Директор ничего не сказал. Он лишь подошёл к единорожке, присел на одно колено, невзирая на то, что на полу были разлиты капли синей гуаши, и мягко, с бесконечной отцовской нежностью прижал маленькую художницу к себе. — Спасибо, Крафти, — негромко, чуть хрипло произнёс он ей прямо на ушко, баюкая её в своих руках. — Это... лучший чертёж, который я видел на этой фабрике. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Крафти Корн замерла на секунду от переполнявших её чувств, а затем с тихим, прерывистым вздохом крепко обняла Пьера в ответ. Это была действительно занимательная картина, учитывая их физические параметры. Единорожка, хоть и была самой миниатюрной и низкорослой среди Улыбающихся Существ, всё равно оставалась живым биомеханическим созданием фабрики «Хэппи Тайм». По человеческим меркам она была выше, намного выше Пьера, и когда директор опустился на одно колено, её мощные, но покрытые удивительно мягким мехом лапы почти полностью скрыли его из виду, бережно и надёжно укутав в белоснежное пушистое облако. Но Крафти эта разница в росте нисколько не мешала. Для неё Пьер никогда не измерялся в сантиметрах или футах. Он был её личной, незыблемой скалой. Самым большим, сильным и надёжным существом в её маленькой вселенной, способным защитить от любого кошмара. Она прижалась щекой к его плечу, аккуратно береня рогом его воротник, и зажмурилась от абсолютного, звенящего счастья. Пьер чувствовал, как мерно и часто бьётся её сердце, и его собственное, уставшее от бесконечных перегрузок тело словно напиталось этой чистой, детской благодарностью. Грейс, наблюдавшая за этой сценой от двери, тепло улыбнулась и качнула головой. Эксцентричная и шумная в обычное время, сейчас она стояла тише воды, ниже травы, искренне любуясь моментом. В этой неуклюжей, на первый взгляд, разнице масштабов крылась такая осязаемая, неподдельная искренность, которую нельзя было прописать ни в одном медицинском протоколе или корпоративном уставе. — Ну всё, всё, маленькая, — негромко проворчал Пьер, хотя сам не спешил разжимать руки. Он аккуратно похлопал Крафти по спине, бережно отстраняясь. — Задушишь директора, кто тебе новые холсты выписывать будет? Сойер? Ты же знаешь, он притащит тебе миллиметровку и заставит рисовать графики плотности утиного пуха. Крафти Корн весело фыркнула, её лавандовые глаза засияли, а ушки забавно затрепетали. Она послушно отстранилась, утирая испачканной в краске копыто-лапой нос, и робко кивнула, возвращаясь к своему мольберту с абсолютно лёгким сердцем. Страхи прошлого окончательно растворились в тёплом воздухе мастерской.