Сцена 18: Шестнадцатый уровень

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Лифт не издавал ни звука. Это было первым предупреждением. Пьер стоял в центре кабины, заложив руки за спину, и смотрел на мелькающие за прозрачной стеной огни. Сначала они были частыми, живыми — жёлтые лампы технических этажей, синие индикаторы лабораторий, зелёные огоньки спальных секторов. Но чем ниже опускалась кабина, тем реже становились эти вспышки. Десятый уровень. Двенадцатый. Четырнадцатый. Огни погасли окончательно. Осталась только тусклая красная подсветка внутри лифта, делающая лицо Пьера похожим на маску из старой трагической пьесы. Он не курил — здесь, на глубине, курить было нельзя. Воздух подавался по специальным шлюзам, и любая искра могла обернуться катастрофой. Вместо сигареты Пьер сжимал в кармане маленький металлический цилиндр — аварийный маяк. Он знал, что не воспользуется им. Но так было спокойнее. Дзынь. Лифт остановился. Двери не открылись. Пьер выждал пять секунд, затем нажал на панели кнопку с надписью «Ручное открытие — только для руководства». Механизмы загудели, заскрежетали, словно нехотя просыпаясь после долгой спячки. Стальные створки разошлись с протяжным, почти живым стоном. Перед ним простирался шестнадцатый уровень. Коридор был узким, метра два в ширину, и уходил куда-то вглубь, теряясь в непроглядной тьме. Стены, пол и потолок — всё было покрыто слоем инея. Фабрика здесь, на самой нижней отметке, не отапливалась принципиально. Пьер настоял на этом после… после того, что случилось в прошлый раз. С потолка свисали толстые кабели, некоторые были перерублены, другие искрили, издавая мерное, гипнотическое цок-цок-цок. Воздух пах озоном, горелым пластиком и чем-то ещё. Чем-то сладковато-тошнотворным, напоминающим запах разлагающейся плоти, смешанный с формальдегидом. Пьер шагнул вперёд. Его туфли оставляли отчётливые следы на тонком слое инея. — Ты пришёл, — голос раздался отовсюду и ниоткуда одновременно. Он не был громким — скорее, шёпотом, вкрадчивым, маслянистым, от которого волосы на затылке встают дыбом. — Я уж думал, ты забыл дорогу, Пьер. Директор замер. Левый глаз задергался. Сердце пропустило удар, но лицо осталось каменным. — Я не забываю свои обязанности, Эллиотт, — спокойно ответил он, вглядываясь в темноту. — Даже такие… неприятные. Шорох. Множественный, дробный шорох, словно по бетонному полу одновременно ползли сотни лапок. Пьер невольно вспомнил школьные экскурсии в зоопарк — павильон с насекомыми. Там было так же мерзко. — Неприятные? — Голос из тьмы изогнулся в усмешке. — О, Пьер… Ты ранишь мои чувства. После всего, что мы прошли вместе? После всего, что я для тебя сделал? — Ты сделал это для себя, — отрезал Пьер. — Всегда. В ответ — тишина. А затем свет. Красный. Он вспыхнул глубоко в конце коридора, сначала точкой, затем разросся до размеров глазницы. Человеческой глазницы. Потому что это и был глаз. Единственный, механический, пульсирующий алым, как свежая рана, светом. А следом из тьмы проявилось оно. Людвиг. Нет, то, во что превратился Людвиг. Пьер видел много кошмаров на этой фабрике. Он видел, что осталось от первых подопытных. Он видел, как ожившие игрушки рвут плоть своих создателей. Но то, что выползло к нему сейчас, перекрывало все эти образы, отправляя их в разряд детских страшилок. Эллиотт Людвиг больше не был человеком. И даже не был игрушкой. Его тело — если это можно было назвать телом — представляло собой чудовищный гибрид металла, проводов, почерневшей плоти и хитиновых сегментов, напоминающих гигантскую сколопендру. Он был длинным, невероятно длинным — Пьер насчитал не меньше двенадцати сочленённых сегментов, каждый из которых заканчивался острой, как игла, металлической ногой. Они двигались одновременно, создавая тот самый мерзкий шорох, от которого сводило скулы. Туловище Людвига возвышалось на добрых четыре метра над полом — выше любого Прототипа, которого Пьер когда-либо видел. Из спины торчали рваные кабели, искрящие и шипящие, словно змеи. Сквозь разорванную плоть проглядывала стальная арматура — рёбра, собранные из рельсов. Вместо сердца — гудящая турбина, нагнетающая воздух с приторным, лекарственным запахом. Но самым ужасным была его голова. Человеческий череп. Настоящий, без кожи, без мышц, голый череп, покрытый сетью тонких трещин. В правой глазнице зияла пустота — чёрная, глубокая, как космос. А в левой горел тот самый глаз — красный, механический, с вращающимися линзами, которые фокусировались на Пьере с пугающей, почти любовной дотошностью. Челюсть черепа шевелилась, издавая сухой, костяной стук. — Ты испугался, — констатировал Людвиг, наклоняя свою жуткую голову набок. В его голосе, идущем, казалось, из динамиков, вмонтированных в грудную клетку, звучало искреннее, детское удивление. — Я не думал, что ты ещё способен на страх, Пьер. Ты ведь смотрел смерти в лицо столько раз… Или тебя пугает не монстр, а то, что этот монстр — я? Пьер молчал. Его пальцы в кармане сжимали аварийный маяк до боли в суставах. Но он не отступил. Не побежал. — Ты задавал мне вопрос, — наконец произнёс он, и его голос не дрогнул. — Много лет назад. Ты спросил: «В чём смысл жизни, Пьер?». Я тогда не ответил. А теперь отвечу. Красный глаз Людвига расширился, линзы завращались быстрее. — Смысл жизни, Эллиотт, — Пьер сделал шаг вперёд, прямо под нос чудовищу, — в том, чтобы не превратиться в тебя. Даже если для этого придётся сгореть в аду. Секундная тишина. А затем череп Людвига откинулся назад, и из его глотки вырвался звук. Пьер не сразу понял, что это. Смех. Людвиг смеялся. Сухо, хрипло, механически. — О, Пьер… — прошипел он, вытирая невидимую слезу костяным пальцем. — Ты всегда умел найти нужные слова. Всегда. А затем Людвиг двинулся. Пьер даже не успел моргнуть. Чудовищное тело сколопендры сократило дистанцию с нечеловеческой скоростью — металлические сегменты заскрежетали по бетонному полу, высекая искры, а воздух наполнился запахом горящего масла и озона. Красный глаз разросся до размеров небольшого фонаря, и Пьер увидел в его глубине не просто механику — там пульсировало что-то живое, тёмное, голодное. Но на расстоянии трёх метров от директора Людвиг остановился. Резко, словно наткнулся на невидимую стену. Его сегменты дёрнулись, из сочленений вырвались клубы пара, и череп с красным глазом беспомощно замер, уставившись на Пьера с такой тоской и злобой одновременно, что у директора заныли зубы. — Ах да… — голос Людвига стал тише, интимнее, почти ласковым. — Твои ограничения. Магнитные поля, да? Точечные излучатели на потолке. Я чую их. Они жужжат, как назойливые мухи, всё время жужжат... — Он дёрнул головой, и из шеи посыпались искры. — Ты всегда был предусмотрительным, Пьер. Даже слишком. Я помню, как ты рассчитывал бюджет на первую партию плюшевых мишек… до копейки. До единой, мать её, копейки. Череп наклонился ещё ниже, и красный глаз прошёлся по фигуре директора — медленно, изучающе, цепко. Как коллекционер, разглядывающий редкий экземпляр перед покупкой. Или перед тем, как раздавить. — А помнишь тот вечер? — продолжал Людвиг, и его голос вдруг стал мечтательным, почти человеческим. — Когда мы сидели в твоём кабинете, пили этот отвратительный растворимый кофе, а за окном лил дождь? Ты ныл, что поставщики дерут цену за шерсть, а я говорил тебе про друзей. Про игрушек, которые станут друзьями для каждого ребёнка. Ты тогда усмехнулся, назвал меня идеалистом. Но всё равно согласился. Подписал все бумаги, даже не читая. Пьер молчал. Его лицо было непроницаемо, но внутри всё сжалось. Он помнил тот вечер. Помнил улыбку Людвига — искреннюю, тёплую, полную веры в светлое будущее. И не мог совместить этот образ с тем, что сейчас стояло перед ним. — Ты всегда был моей опорой, Пьер, — череп Людвига приблизился насколько позволяло поле, и красный глаз упёрся прямо в зрачки директора. — Моим якорем. А я… я был твоим парусом. Мы несли этот корабль вместе. Помнишь, как мы придумали «Улыбчивых Зверят»? Ты набросал эскиз на салфетке, а я сказал: «Этим ребятам нужны души». И ты не засмеялся. Ты просто кивнул и спросил: «Сколько это будет стоить?» Людвиг издал звук — не то смешок, не то всхлип. Механическая турбина в его груди на секунду сбила ритм. — А теперь посмотри на меня, — прошептал он, и в его голосе зазвенела горечь. — Посмотри, друг мой, во что превратился твой «парус». Я стал тем, кем ты всегда боялся стать. Машиной. Мясом. Мыслью, запертой в клетке из проводов и металла. Но знаешь что, Пьер? — Красный глаз пульсировал, расширяясь и сужаясь, словно зрачок наркомана. — Я всё ещё помню тот дождь. Я всё ещё помню вкус того отвратительного кофе. И я всё ещё помню, как ты улыбнулся, когда я сказал: «Пьер, мы изменим мир». Пьер слушал. Слушал этот масляный, вкрадчивый голос, который лился из динамиков, вживленных в гниющую плоть. Слушал про дождь, про кофе, про «друга». И чем дольше Людвиг говорил, тем холоднее становились серые глаза директора. Манипуляция. Чистая, классическая, отработанная годами манипуляция. Людвиг всегда умел находить слабые места. Он знал, что Пьер — человек ностальгии, что он цепляется за прошлое, как утопающий за соломинку. И сейчас этот ублюдок пытался использовать эту слабость, чтобы пролезть под кожу, заставить сомневаться, заставить жалеть его. Но Пьер помнил. Он помнил всё. Перед его мысленным взором встала Клара. Не та Клара, с которой он танцевал на свадьбе под звуки старого патефона. Не та, что смеялась, заправляя ему галстук перед важной встречей. Другая. Та, что сидела сейчас в камере на третьем уровне. Та, чьё тело превратилось в насмешку над человеческой формой — розовое, пластиковое, с глазами-блюдцами и бесконечными, тонкими руками, которые тянулись к нему из темноты. Та, чей голос, когда-то мелодичный, теперь звучал как скрежет металла по стеклу. Та, кого Людвиг сделал такой. — ...И я всё ещё помню, как ты улыбнулся, когда я сказал: «Пьер, мы изменим мир», — прошептал череп, и красный глаз пульсировал в такт словам, гипнотизируя, затягивая. Пьер моргнул. И улыбнулся. Только это была не та улыбка, которую хотел видеть Людвиг. Не тёплая, не ностальгическая. Холодная. Режущая. Улыбка человека, который только что вспомнил, почему он ненавидит собеседника. — Ты изменил мир, Эллиотт, — тихо сказал Пьер, делая шаг вперёд, прямо под нос чудовищу. Левый глаз дёрнулся, но голос оставался ледяным. — Ты изменил его для неё. Моей жены. Ты превратил её в… — он запнулся, подбирая слово, и его пальцы сжались в кулаки, — в игрушку. В экспонат. В то, что теперь прячется от света и ест детский сироп ложками, потому что её организм больше не переваривает нормальную пищу. Красный глаз Людвига расширился. Челюсть черепа издала сухой, предупреждающий стук. — Не надо, Пьер... — Не надо? — Пьер повысил голос, и эхо разнеслось по ледяному коридору. — А ты помнишь, как она кричала, Эллиотт? Когда ты в первый раз вживлял ей эти… конечности? Когда ты сказал ей, что это сделает её бессмертной, а сам просто хотел посмотреть, сколько боли выдержит человеческое тело? Внутри Пьера что-то оборвалось. Или, наоборот, затянулось в тугой, холодный узел. Он видел это. Своими глазами. На старых, запылённых плёнках, которые нашёл в личном архиве Людвига, в самой дальней, запертой на три ключа комнате на тринадцатом уровне. Комнате, которую Эллиотт забыл (или не захотел) уничтожить. Пьер помнил тот день. Он искал чертежи новой партии игрушек — официальной, для витрин. А нашёл ад. Плёнки были подписаны аккуратным, каллиграфическим почерком Людвига: «Клара. Проект "Бессмертие". Этап 1–37». Его руки дрожали, когда он вставлял первую кассету в проектор. На экране была она. Его Клара. В белой больничной рубашке, привязанная к металлическому столу ремнями. Её глаза — огромные, полные ужаса — смотрели прямо в объектив. Или в того, кто стоял за камерой. — Эллиотт? — голос Клары на записи был тонким, дрожащим. — Эллиотт, что происходит? Зачем ты привёл меня сюда? Где Пьер? А затем голос Людвига — спокойный, ласковый, почти отеческий — ответил из-за кадра: — Пьер занят, дорогая. Он строит наше будущее. А мы с тобой… мы сделаем так, чтобы он никогда не старел. Чтобы он был счастлив вечно. Ты хочешь, чтобы Пьер был счастлив, правда? — Да, но… — Клара дёрнулась, ремни натянулись. — Эллиотт, мне больно. Что ты вколол мне в руку? — Всего лишь немного свободы, моя дорогая. Всего лишь немного. Плёнка пошла рябью, а затем начался кошмар. Пьер смотрел все тридцать семь этапов. Смотрел, как его жену режут, сшивают, вживляют в неё металлические импланты, подключают к машинам, которые поддерживали её тело живым, но уничтожали разум, часть за частью. Смотрел, как её кожа бледнела, как глаза становились стеклянными, а крики — сначала громкие, полные боли и мольбы — постепенно превращались в тихое, надрывное сипение. А затем замолкали вовсе. А Людвиг в кадре… Людвиг улыбался. Не злорадно. Не безумно. А с тем самым выражением — внимательным, изучающим, почти нежным — с которым скульптор смотрит на ещё необточенный мрамор. Он делал пометки в блокноте. Он комментировал реакцию Клары на каждую процедуру. Он говорил: «Интересно, а что будет, если…» — и делал ещё один шаг в бездну. Помнил Пьер и другое. То, как Людвиг утешал его в те месяцы, когда Клара «пропала». Как он хлопал его по плечу, наливал виски, говорил: «Она вернётся, Пьер. Женщины всегда возвращаются к тем, кого любят». Как он врал ему в лицо, глядя своими светлыми, искренними глазами, а сам в это время спускался на нижние уровни, чтобы продолжить экспериментировать. А когда правда вскрылась… Пьер до сих пор помнил момент, когда он ворвался в кабинет Людвига с распечатанными кадрами в руке. Когда швырнул их на стол и закричал: «Ты! Ты всё это время!..». Людвиг тогда не стал оправдываться. Не стал просить прощения. Он медленно, очень медленно поднял глаза от чертежей, посмотрел на фотографии — на разорванное тело Клары, на торчащие из её спины провода, на её пустые, ничего не видящие глаза — и… Улыбнулся. Сначала уголками губ. Затем шире. А затем его лицо осветила та самая, знакомая Пьеру до боли, до отвращения восторженная улыбка первооткрывателя, который только что сделал самое великое открытие в своей жизни. — Ты нашёл их, — сказал он тогда, и его голос был полон гордости. Гордости за Пьера. — Я знал, что ты справишься, друг мой. Я знал, что ты достаточно умен, чтобы докопаться до сути. Сколько времени тебе потребовалось? Два месяца? Три? Блестяще. Пьер хотел убить его. Прямо там, голыми руками. Он уже схватил тяжёлую чернильницу со стола, уже занёс её над головой. Но Людвиг даже не шелохнулся. Он просто сидел и смотрел на Пьера с тем самым пустым, выжидающим взглядом. Взглядом человека, который всю жизнь ждал, чтобы кто-то увидел его истинное лицо — и наконец-то дождался. «Тот пустой взгляд был отвратителен», — вспоминал сейчас Пьер, и его пальцы сжимались в кулаки. «Он наслаждался моей болью. Он ждал этого момента. Всё это время — он просто ждал, когда я узнаю». — Ты знал, — тихо, почти шёпотом произнёс Пьер, глядя в красный глаз чудовища. — Ты знал, что я найду записи. Ты оставил их специально. Ты хотел, чтобы я увидел. Череп Людвига медленно наклонился. Красный глаз сузился, а затем снова расширился — пульсирующий, живой, голодный. — Конечно, хотел, — прошелестел голос из динамиков. — Ты всегда был моим самым лучшим зрителем, Пьер. Самый талантливый, самый упорный, самый… эмоциональный. Я не мог лишить тебя главного спектакля. — Ты чудовище, — выдохнул Пьер. — Нет, — череп мотнулся из стороны в сторону, и магнитное поле снова вспыхнуло, удерживая чудовище на месте. — Я — режиссёр. А ты, Пьер, ты — главная роль. Всегда был. И всегда будешь. Пьер смотрел в красный глаз. И в этом взгляде не было ни страха, ни жалости. Только холодная, всепоглощающая ненависть человека, который потерял всё из-за того, кому когда-то доверял. — Я больше не твоя марионетка, Эллиотт, — сказал он, разворачиваясь к лифту. — Игра окончена. За его спиной раздался тихий, сухой смех. — О, нет, Пьер. — Голос становился всё тише, растворяясь в темноте. — Игра только начинается. И ты это знаешь. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Двери лифта закрылись. Пьер прислонился лбом к холодной стали и закрыл глаза. Перед его внутренним взором всё ещё стояло лицо Людвига — то, старое, человеческое, с пустыми глазами и улыбкой, полной предвкушения. — Ублюдок, — прошептал он. — Чёртов ублюдок. Лифт пошёл вверх. А Пьер всё стоял и сжимал в кармане аварийный маяк, понимая, что эта встреча не была случайностью. Людвиг ждал его. Людвиг всегда ждал. И теперь, когда правда всплыла окончательно, игра действительно только начиналась..