Сцена 20: Две чашки кофе и конец света в понедельник

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Первый уровень фабрики «Хэппи Тайм» просыпался медленно, с неохотой, как старый кот, которого пинают под бок уже полчаса, но он делает вид, что не замечает. Сотрудники стекались в столовую — кто с термосом, кто с планшетом, кто с красными глазами после ночной смены. Запах дешёвого кофе и ещё более дешёвого оптимизма витал в воздухе. На стене висел плакат: «Хэппи Тайм — твоя улыбка наша работа!» — и кто-то пририсовал маркером улыбающемуся мишке усы и монокль. За дальним столиком у окна сидели двое. Барри — молодой парень, только с испытательного срока, который всё ещё верил, что здесь можно сделать карьеру. Он старательно помешивал растворимый кофе и пытался не смотреть на странные пятна на потолке, которые двигались. Сами по себе. Джек — ветеран фабрики, переживший три ребрендинга, смену руководства, утиный бунт и тот день, когда ожившая кукла украла его сэндвич. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и с отсутствующим видом жевал пончик. Глаза у него были такие, будто он видел Бога, и Бог оказался резиновой уткой с бензопилой. — Слушай, Джек, — начал Барри, косясь на дверь, откуда только что вышли двое в лабораторных халатах, несущих коробку с надписью «Осторожно: смешливые бактерии». — А это... это нормально? Джек прожевал пончик, кивнул, проглотил. — Определи «нормально», сынок. — Ну... — Барри покрутил головой, прислушиваясь к доносящимся откуда-то из-под пола приглушённым ударам. Бум. Бум. Бум. — Вчера я видел синего монстра размером с автобус. Он качал штангу. Взял меня на руки, сказал, что я слишком худой, и заставил есть протеиновый батончик. Я чуть не задохнулся. А он погладил меня по голове и назвал «мелким». — А, Хагги, — Джек махнул рукой. — Добряк. Только не смотри ему в глаза, когда он на сушке. И не подходи к нему, когда у него сдают нервы из-за зеркал. А в остальном — душа компании. — Душа... — Барри уставился в кружку. — А ещё я видел доктора Сойера. Он спускался по вентиляционной шахте вниз головой и кричал, что его «преследует совесть и она похожа на утку с ножом». Это... у вас всегда так? Джек задумчиво подвигал челюстью. — Сойер — это святое. Без него на фабрике было бы скучно. В прошлом месяце он накормил столовую тортом, который сам испёк. Торт был синий. И светился. Мы три дня ходили с зелёными языками, а у начальника отдела кадров вырос второй нос. Но через неделю нос отпал. Как выяснилось, это был просто нарыв. Или не просто. Короче, с тех пор мы едим только то, что даёт Пикки. — Кто такая Пикки? — Огромная розовая свинья. Печёт пироги. Не бери у неё черничный, если не хочеть узнать, какого цвета бывает тоска. А вообще, — Джек вздохнул и посмотрел в окно, где по двору на трёх ногах бежал человек в костюме зайца, а за ним гналась охрана с транквилизаторами, — вообще, парень, если ты ищешь логику на этой фабрике — зря. Мы все тут немного того. Скажи спасибо, что ты не видел комнату единорога. — Комнату... единорога? — Крафти. Малышка рисует. Милая, тихая. Но однажды я забыл постучать, и она запустила в меня кистью. Кисть пробила стену. Я, бля, до сих пор не знаю, как она это сделала. Но гипс снимать буду только через месяц. Барри медленно опустил голову на руки. — Я хотел быть бухгалтером, — простонал он. — Я учился три года. И вот я здесь. Сижу. И рядом со мной сидит мужик, который спокойно рассказывает, как единорог пробивает стены кисточкой. Джек, это всё не... не бред? Может, у меня галлюцинации? Может, я в коме? — А может, — Джек наклонился ближе, и глаза его заблестели каким-то древним, мудрым безумием, — может, это весь мир сошёл с ума, а мы просто единственные, кто этого не заметил. Выпей кофе. Он растворимый, но вроде без яда. Сегодня без яда. Надеюсь. Они помолчали. За стеной что-то грохнуло, потом кто-то крикнул «Не стреляйте, это просто моя нога!», а затем заиграла мелодия из детского мультфильма, которую прервал душераздирающий вопль. — Слышишь? — спросил Джек. — Это наш главный инженер Уайт. Он каждый день кричит. Мы по нему часы сверяем. Если крик до обеда — значит, всё идёт по плану. — А если после? — Значит, Сойер выпустил уток. Тогда мы просто сидим тихо и молимся, чтобы они не научились открывать двери. Барри выпил кофе залпом, не чувствуя вкуса. — Джек, а что там, внизу? Все говорят: не спускайся ниже пятого уровня. И никто не объясняет. Джек на секунду замер. Его пончик был съеден, кофе допит. Он медленно поднял глаза на молодого коллегу, и в его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего Барри захотелось немедленно уволиться, уехать в другой город и забыть, что фабрика «Хэппи Тайм» вообще существует. — Ты правда хочешь знать? Барри сглотнул. — Нет. Не хочу. — Молодец, — Джек кивнул и похлопал его по плечу. — Умрёшь не самым глупым. Пойдём, у нас через десять минут смена. И забудь про те пятна на потолке. Это просто... ну, это просто. Они встали, вышли в коридор, где ярко-оранжевая табличка гласила: «УЛЫБНИТЕСЬ! ВАС ЛЮБЯТ! (ДАЖЕ ЕСЛИ ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО НЕТ)». Барри поправил галстук, Джек почесал затылок, и они зашагали навстречу новому дню. Где-то внизу, на шестнадцатом уровне, красный глаз моргнул. Но они этого не знали. И знать не хотели. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Уборщик Генри не просыпался. Он выползал из состояния, отдалённо напоминающего сон, и сразу понимал: что-то не так. Во-первых, под левым ухом кто-то ритмично крякал. Во-вторых, в голове пульсировала мысль, что он опять забыл закрыть склад с дезинфицирующими средствами. В-третьих, в его тапке спала утка. Не простая утка. Одна из тех. Резиновая, ярко-жёлтая, с безумными стеклянными глазами и наглым выражением клюва. Она свернулась калачиком в ворсистой глубине тапка и довольно попискивала во сне. Генри замер. Он уже знал: если разбудить утку, она начнёт кричать. Если крикнут одна — прибегут остальные. Если прибегут остальные — они сожрут его запасные тряпки. А если сожрут тряпки — начальник отдела снабжения скажет, что «это снова твои утки, Генри, вычтем из зарплаты». Генри медленно, очень медленно вытащил ногу из тапка, оставив утку спать дальше. Босиком ступил на холодный линолеум, поёжился, натянул рабочие штаны, футболку с надписью «Хэппи Тайм — чистота превыше всего» (надпись была частично выцвевшей после утиного инцидента с отбеливателем) и вышел в коридор. Его рабочий день начинался за час до открытия детских зон. Семь утра. Тишина. Только гул вентиляции и отдалённый крик доктора Уайта, которого уже в который раз использовали как спортивный снаряд. — Доброе утро, Генри, — сказала ему швабра. Генри вздохнул. Он уже привык. После того как Сойер разлил на четвёртом уровне «экспериментальный раствор одушевления предметов быта», швабра заговорила. И была невыносимо болтливой. — Не начинай, — попросил Генри, хватая её за древко. — У меня в тапке утка. — Знаю, — швабра обиженно скрипнула насадкой. — Она мне всю ночь рассказывала про классовую борьбу резиновых изделий. Генри, ты должен что-то сделать. Они организуются. Вчера я видела, как они строили баррикады из мусорных пакетов. Если они захватят склад с освежителями воздуха — нам конец. Генри потёр переносицу. Ему очень хотелось в отпуск. Или в другую вселенную. — Я уберусь в секторе Critters, потом отмою столовую, потом пойду на склад и запрусь там на час с кофе и без уток. Такой план. — А если утки прорвутся в столовую? — Значит, у доктора Уайта будет повод закричать громче обычного. Генри бодрым (нет) шагом направился к тележке с инвентарём. Тележка стояла на том же месте, где он её оставил вчера. Но вид у неё был странный. На ручке сидела утка. Ведро было наполовину заполнено водой, и в нём плавали ещё три утки, издавая тихое, умиротворённое кряканье. Кто-то (Генри догадывался — кто) наклеил на бачок для мусора стикер с надписью: «Свободу уткам! Долой кожаных угнетателей!». — Чёрт, — сказал Генри. — Я бы сказала «о утки», — вставила швабра. — Это было бы каламбуром. Типа, «о утки» вместо «от утки». Понимаешь? — Заткнись. — Грубиян. Генри, игнорируя утиный десант, выгреб воду из ведра, вытряхнул уток на пол (те недовольно закрякали и начали строить пирамиду из тряпок), загрузил чистое бельё, дезинфекцию и новые мешки. Утка с тележки посмотрела на него с укором и спрыгнула, присоединившись к пирамидостроительству. — Сегодня они строят баррикады, — сообщила швабра, когда Генри покатил тележку к лифту. — Завтра они научатся пользоваться оружием. А через неделю — Генри, через неделю они нас всех утопят в отбеливателе. — Хорошо бы, — мрачно ответил Генри. — Сразу бы не пришлось мыть полы. Лифт открылся. Внутри стоял доктор Уайт с красными глазами, в порванном халате и с налипшими на плечо перьями. — Генри, — прошептал Уайт. — Они опять. Они гонялись за мной по всей вентиляции. Они кричали, что я «предатель резинового народа». Я не знаю, что делать. Я просто хотел почистить датчики влажности. — Док, — Генри закатил тележку в лифт. — У нас всех проблемы. У вас — утки. У меня — тоже утки. У Сойера — совесть, которая тоже утка. У Хоппи — гиперактивность. У Босса — дёргающийся глаз. У всех беда. А мы с вами просто маленькие люди с большими швабрами. Швабра гордо выпрямилась. — И большими швабрами, — повторила она. Уайт посмотрел на говорящую швабру, открыл рот, закрыл, потом молча вышел из лифта на втором уровне, даже не попрощавшись. — Доктор Уайт никогда нас не любил, — обиженно сказала швабра. — Он просто устал, — ответил Генри, нажимая кнопку первого уровня. — Мы все устали. Лифт поехал вниз, а Генри прислонился к стене, закрыл глаза и подумал: что, если сегодня утки съедят все его запасные салфетки? Или, что ещё хуже, — если они съедят его бутерброд, который он оставил в шкафчике? Бутерброд с сыром и ветчиной, второй день подряд одна и та же мечта. — Генри, — швабра нарушила тишину. — А ты веришь в Бога? — Сейчас — нет. — А в утиного мессию? — Генри, ты должен. — Хорошо. Верю. В утиного мессию. Пожалуйста, заткнись. Швабра замолчала, только обиженно поскрипывала насадкой. Генри вышел из лифта, покатил тележку по коридору первого уровня и нос к носу столкнулся с огромной жёлтой стеной. Нет, это была не стена. Это была колонна из уток. Штук двести. Они стояли в три ряда, держа в клювах маленькие плакаты: «Чистота — уткам!», «Свободу пернатым!», «Долой Генри!». — Эй, — сказал Генри, и голос его дрогнул. — Вы чего, издеваетесь? Самая большая утка (та, что с красным беретиком и повязкой командира) вышла вперёд, громко крякнула и произнесла человеческим голосом (ох уж эти эксперименты Сойера): — Генри Шмель, вы обвиняетесь в угнетении резиновой нации. А именно: использовании нашей родственницы в качестве спасательного круга в прошлую пятницу, систематическом смывании нас в унитаз и отказе признавать наши права на хранение мусорных пакетов. Что скажете в свою защиту? Генри посмотрел на уток. Потом на швабру. Потом на свои тапки (в одном из которых всё ещё спала утка). — Я... — начал он. — Я просто хочу работать. — Недостаточно, — крякнул беретик. — Приговорить! Утки бросились вперёд. Генри закричал. Швабра закричала громче. А в конце коридора появилась Грейс, которая тащила за собой сонного КэтНэпа за хвост. — О, — сказала Грейс, оценивая ситуацию. — Утко-восстание. Ну, ребята, а ну брысь! Дядя КэтНэп сейчас всех вас уделает газом. КэтНэп лениво открыл один глаз, выпустил облако лавандового пара. Утки панически закрякали, рассыпались кто куда, и через минуту в коридоре остались только Генри, швабра, Грейс и полусонный кот. — Генри, — Грейс похлопала его по плечу. — Ты как, жив? — Не знаю, — честно ответил Генри. — Спросите у меня через полчаса. — Не переживай, они обычно угомоняются после того, как Сойер выпустит партию новых утят. Детеныши отвлекают их от мыслей о революции. Так что просто держись. Генри кивнул, поправил швабру и покатил тележку дальше. Чистить первый уровень. К восьми утра. Потому что у детей экскурсия. А у детей не должно быть слёз. Даже если сами уборщики уже давно разучились плакать.