Сцена 22: Зелёный шум

∞ 🜛🝀🝕 ∞ В последнее время Хоппи чувствовала себя странно. Не больно. Не грустно. Не так, как тогда, в старые времена, когда её тело ломали и собирали заново, а она просто лежала и смотрела в потолок, молясь, чтобы следующий укол был последним. Нет. Сейчас было иначе. Она просыпалась утром, и первая мысль была о зарядке. Всегда о зарядке. О том, сколько кругов она пробежит, сколько раз подпрыгнет, какой рекорд побьёт. Но где-то на втором круге, когда ветер свистел в ушах, а лапы отбивали дробь по бетонному полу, она вдруг замирала. Почему? Она не знала. Просто останавливалась посреди коридора, тяжело дыша, и смотрела в одну точку. Например, на дверь кабинета генерального директора. Которая была закрыта. Всегда закрыта, когда Пьер не звал. Хоппи смотрела на эту дверь дольше, чем следовало. А потом трясла головой, говорила себе: «Прыгай, дурында, чего встала?» — и бежала дальше. Но странное чувство оставалось. Липкое. Тёплое. Оно сидело где-то в груди, рядом с маленьким моторчиком, который заменял ей сердце, и грело. Она стала замечать вещи, которых раньше не замечала. Например, как пахнет пиджак Пьера, когда он заходит в их сектор. Табак, кофе и что-то ещё, неуловимое, что заставляло её уши поворачиваться в его сторону, даже если она делала вид, что увлечена игрой. Или как он улыбается — не той дежурной, директорской улыбкой, а краешками губ, когда думает, что никто не видит. Хоппи видела. И каждый раз этот уголок губ заставлял её моторчик биться чуть быстрее. Или как он говорит с Бобби. Терпеливо. Мягко. Совсем не так, как с Сойером. И Хоппи ловила себя на мысли, что хочет, чтобы Пьер говорил с ней вот так — не как с гиперактивной прыгуньей, которую нужно утихомиривать, а как с... с кем-то важным. Однажды она поймала себя на том, что стоит у зеркала в своей комнате и поправляет кулон-молнию. Просто так. Без причины. Просто чтобы он выглядел лучше. На случай, если Пьер зайдёт. — Глупости, — сказала она своему отражению. — Он заходит только с проверкой. Ему плевать, как ты выглядишь. Но кулон она всё равно поправила. А потом начались сны. Не кошмары. Кошмары были в прошлом — операционные столы, белые халаты, запах крови. Теперь снилось другое. Она бежала. Не одна. Рядом, чуть впереди, маячила серая спина. Пиджак. Она бежала за ней, пыталась догнать, кричала: «Подожди!», но спина не оборачивалась, а дистанция не сокращалась. И во сне Хоппи чувствовала не привычный азарт соревнования, а что-то другое. Тоскливое. Голодное. Она просыпалась и долго лежала, глядя в потолок, пока моторчик не успокаивался. — Это просто адреналин, — убеждала она себя. — Я просто хочу быть лучшей. А Пьер — главный судья. Вот и всё. Но где-то внутри, там, куда она боялась заглядывать, тоненький голосок шептал: «Врёшь». Хоппи зажимала уши лапами и бежала делать зарядку. Быстрее. Ещё быстрее. Чтобы ветер заглушил этот голос. Чтобы усталость выжгла странное тепло из груди. Но оно не выгорало. Оно только росло. С каждым днём. С каждым взглядом на закрытую дверь. С каждым «Босс-Чеснок», который она произносила чуть мягче, чем следовало. И сегодня, сидя на корточках в коридоре рядом с комнатой Бобби, Хоппи снова смотрела на ту самую дверь. В конце коридора. Далеко. Почти недосягаемо. — Чего ты ждёшь? — спросил её внутренний голос. Она не ответила. Не знала. Просто ждала. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ И ещё одна деталь, которая не давала Хоппи покоя. КэтНэп. Она не была с ним близка — никто не был с ним близок, кроме, может быть, Пьера. Но раньше кот отделывался ленивыми шутками, когда их пути пересекались. «Прыгай тише, зелёная, а то у меня лаванда выветрится». Или: «Рекорд — это хорошо. Но попробуй побить мой рекорд по сну без задних ног». Обычная кошачья язвительность. Но в последнее время… Он смотрел. Не так, как раньше. Не сквозь, не мимо. В упор. Его тёмные, полуприкрытые глаза следили за ней, когда она бегала по коридорам. Когда замирала у двери Пьера. Когда поправляла кулон перед зеркалом. И шутки стали другими. — Ты сегодня особенно бодра, Хоппи, — сказал он на днях, проплывая мимо неё в вентиляции. — Бегаешь так, будто за тобой кто-то гонится. Или будто ты за кем-то… бежишь. Она тогда отмахнулась: «Я всегда бегаю, ты что, ослеп?». КэтНэп не ответил. Только выпустил струйку лавандового пара, и в этом облачке Хоппи почудилось что-то… не то чтобы угрожающее. Скорее, предупреждающее. А сегодня, перед тем как она ушла в свой угол, кот вдруг вынырнул из темноты прямо перед ней. Без звука. Без шороха. Хоппи едва не врезалась в него. — Знаешь, — промурлыкал он, глядя на неё сверху вниз, — я когда-то тоже думал, что если буду достаточно громко мяукать, меня выпустят из клетки. А потом понял: чтобы тебя заметили, необязательно поднимать шум. Достаточно просто быть… полезным. Незаменимым. Ждать в темноте. Он замолчал, моргнул. — Это я к чему. Бегать полезно. Но иногда лучше просто… посидеть рядом. И не дёргаться. Хоппи тогда фыркнула, сказала что-то про «кошачьи нравоучения» и ускакала. Но слова застряли в голове, как заноза. Он заметил. Точно заметил. И теперь его шутки — не шутки. Каламбуры — не каламбуры. Это предостережения. Или… предупреждения? О том, что она не одна такая? О том, что он сам через это прошёл? Хоппи не знала. Но от одной мысли, что КэтНэп понимает её странное состояние, становилось и легче, и страшнее. Легче — потому что не надо притворяться. Страшнее — потому что кот не из тех, кто хранит чужие секреты просто так. Он хранит их до тех пор, пока они не становятся ему нужны. А когда они становятся ему нужны? Хоппи передёрнула плечами и постаралась думать о зарядке. Но краем уха всё равно прислушивалась — не скребётся ли кто в вентиляции. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ А ещё был ДогДэй. Хоппи не сразу заметила. Сначала ей казалось, что это просто её разыгравшееся воображение. Но чем дальше, тем очевиднее становилось: капитан «Улыбающихся Тварей» тоже что-то чувствует. И его реакция была… не такой, как у КэтНэпа. Кот наблюдал. ДогДэй — действовал. Он стал чаще оказываться рядом, когда Хоппи крутилась у двери Пьера. «Случайно» выходил из своей комнаты, когда она проходила мимо. Заводил разговоры ни о чём — о погоде, о тренировках, о новом сиропе для Хагги. И в каждом его взгляде, в каждом «Как ты, Хоппи?» читалось одно: «Я вижу тебя. Я знаю, что с тобой что-то не так. Скажи мне». Но она молчала. Потому что сама не понимала, что «не так». А напряжение между ДогДэем и КэтНэпом росло с каждым днём. Они не дрались. Нет, до открытого конфликта не доходило. Но когда оранжевый пёс и фиолетовый кот оказывались в одном коридоре, воздух сгущался. КэтНэп смотрел на ДогДэя со своей обычной ленивой полуусмешкой, но в ней теперь читался вызов. ДогДэй отвечал прямым, твёрдым взглядом — не враждебным, но настороженным. — Что-то ты часто стал пробегать мимо моего сектора, капитан, — промурлыкал как-то КэтНэп, перекрывая собой проход. — Неужели у тебя закончились собственные дела? — Мои дела в порядке, — ровно ответил ДогДэй, не сдвигаясь с места. — А вот твоя привычка висеть под потолком над чужими комнатами… Не кажется тебе, что это нарушает приватность? — Приватность? — кот наклонил голову, и его уши забавно дёрнулись. — У нас, кажется, общая вентиляция. Или ты забыл, кто тут главный по сну? Хоппи, оказавшаяся случайно рядом, замерла. Она видела, как напряглись плечи ДогДэя. Как кончик хвоста КэтНэпа замер, перестав покачиваться. — Я ничего не забыл, — тихо сказал пёс. — Я просто помню, что некоторым нужно пространство. А некоторым — напоминать, что они не одни. Повисла тишина. Вязкая, как лавандовый пар. И в эту тишину вошёл Пьер. Он шёл по коридору с планшетом в руке, что-то просматривая, и, казалось, не замечал их. Но когда поравнялся с застывшими фигурами, вдруг остановился. Перевёл взгляд с КэтНэпа на ДогДэя. Потом на Хоппи, которая прижалась к стене и делала вид, что очень занята разглядыванием трещины в полу. — Проблемы? — спросил коротко. Не «что случилось?», не «почему вы тут стоите?». Просто «проблемы?». И в этом вопросе было всё — и усталость, и привычка тушить пожары до того, как они разгораются. — Никаких проблем, Босс-Чеснок, — первым отозвался КэтНэп, отступая в тень. — Мы просто… беседовали. — Я следил за порядком, — добавил ДогДэй, и его голос прозвучал чуть жёстче обычного. — Всё в норме. Пьер посмотрел на них ещё секунду. Левый глаз дёрнулся. Он ничего не сказал, только кивнул и пошёл дальше, постукивая каблуками по полу. КэтНэп и ДогДэй разошлись молча. В разные стороны. Оставив за спиной холодок, который Хоппи ощутила даже через мех. Она тогда выдохнула, сама не зная, что задерживала дыхание. Но с тех пор замечала: стоило Пьеру выйти из кабинета, как он почти всегда находил их где-то рядом. Не вместе. По отдельности. Но всегда — на линии видимости. И каждый раз директор чуть замедлял шаг, когда проходил мимо. Как будто проверял. Как будто знал. Хоппи начала избегать КэтНэпа. Не нарочно. Просто… легче было не пересекаться. Потому что в его шутках теперь слышалось нечто, от чего её моторчик начинал биться быстрее. Не от страха. От того, что кот знал то, чего знать не должен. И от того, что ДогДэй, кажется, пытался её защитить. А от кого — от КэтНэпа? Или от неё самой? ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Она попыталась подобрать слово. Любовь? Нет. Хоппи мотнула головой так резко, что уши хлопнули по щекам. Конечно нет. Она не из таких. Не из тех, кто пишет стихи и вздыхает под луной. Любовь — это про Бобби, которая обнимает всех подряд, или про Крафти, которая рисует одно и то же солнце на каждом рисунке. Любовь — это мягкое, тёплое, пушистое. А у неё внутри — огонь. Который жжёт. Который заставляет бежать быстрее, прыгать выше, лишь бы привлечь внимание. Значит, желание? Тоже нет. Желание — это про Хагги, который мечтает о двойной порции сиропа. Простое, понятное, животное. Хоппи не хотела трогать Пьера. Не хотела, чтобы он трогал её. Эта мысль вызвала даже лёгкую дрожь отвращения — не к нему, к себе, за то, что могла бы подумать такое. Тогда что? Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в одну точку. Моторчик в груди гудел ровно, но с каким-то странным, сбивчивым ритмом. Как будто пытался выстучать слово, которое она не могла произнести. Тоска. Нет. Скука? Тоже нет. — Это… — она зажмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Это как… когда долго бежишь по пустому коридору. И вроде бы всё правильно, и ноги несут, и дыхание ровное. Но чего-то не хватает. Кого-то. Не чтобы обогнать, не чтобы ударить. А чтобы… был. Просто был. Рядом. Смотрел. Замечал. Она открыла глаза. — Чтобы не было пусто, — прошептала Хоппи. — Вот оно что. Не любовь. Не желание. Страх пустоты. Тот самый страх, который она чувствовала в старые времена, когда лежала одна в холодной камере и никто не приходил. Когда её тело болело, а мир за дверью существовал без неё. И она была никем. Нулем. Просто цифрой в отчёте. Пьер пришёл и заполнил пустоту. Он дал ей имя, ноги, силу, смысл. И теперь без него… без его взгляда, без его «Хоппи, прекрати безобразия»… она снова превращалась в ту маленькую, никому не нужную зайчиху, которая боялась собственной тени. — Я не хочу быть той, — сказала она себе. — Я не хочу быть никем. И снова подумала о двери в конце коридора. О сером пиджаке. О дёргающемся глазе. Ей не нужны были объятия. Не нужны были признания. Нужно было просто знать, что он здесь. Что он видит её. Что она — не пустота. Хоппи встала, отряхнула колени. — Дура, — сказала она себе. — Скажи Пьеру, он починит. Он всё чинит. Но она знала: это не чинится. Потому что это не сломалось. Это просто… выросло. Как мышцы после тренировки. Как скорость после забега. Не сломано, а слишком сильно развито. И с этим можно было только жить. Или бежать. Она выбрала бег. Но перед этим ещё раз посмотрела на дверь.