Сцена 23: Тени над радугой

∞ 🜛🝀🝕 ∞ В последнее время у Пьера прибавилось работы. Не только в компании, но и с... Smiling Critters. Он заметил это не сразу. Сначала списывал на обычную суету — проверка показателей, плановые осмотры, жалобы доктора Уайта на утиную оккупацию. Но чем дальше, тем очевиднее становилось: в жилом секторе что-то менялось. Не явно. Не грубо. Тонко, как трещина на стекле, которую замечаешь только когда солнечный свет падает под определённым углом. Хоппи стала слишком тихой. Нет, она по-прежнему бегала, прыгала, устраивала мини-апокалипсисы в технических коридорах. Но в те моменты, когда думала, что никто не видит, она замирала. Стояла у стены, смотрела в одну точку, и её длинные уши свисали вниз, как у побитой собаки. Пьер замечал это краем глаза, но не придавал значения. Молодёжь, переходный возраст, гормональные всплески после модификаций. Пройдёт. ДогДэй стал слишком напряжённым. Он всегда был ответственным, всегда следил за порядком. Но сейчас его бдительность граничила с паранойей. Он то и дело оказывался рядом с Хоппи, словно охранял её. От кого? Пьер не понимал. Когда директор спрашивал, пёс отвечал: «Всё в порядке, сэр. Профилактика». Но его взгляд при этом уходил куда-то вверх, в вентиляцию, где иногда мелькала фиолетовая тень. КэтНэп стал слишком заметным. Для кота, чья главная суперсила заключалась в умении исчезать, он в последнее время проявлял странную активность. Не лез в дела, не конфликтовал, но постоянно находился где-то рядом. Над кабинетом Пьера. В коридорах жилого сектора. Под потолком столовой. Он не прятался — он присутствовал. И его полуприкрытые глаза следили за всем и всеми с каким-то новым, въедливым вниманием. Пьер заметил и то, как изменились отношения между ДогДэем и КэтНэпом. Раньше они существовали в разных мирах — дневной и ночной, свет и тень, капитан и одиночка. Их пути пересекались редко, и пересечения эти были нейтральными, почти вежливыми. Теперь каждый раз, когда они оказывались в одном коридоре, воздух начинал звенеть. Не вражда — нет. Что-то более сложное. ДогДэй смотрел на кота с подозрением. Кот отвечал ленивым, но цепким взглядом. И оба молчали. Пьеру приходилось вмешиваться. Он делал это демонстративно небрежно — проходил мимо, говорил несколько слов о работе, разгонял их по разным концам коридора. И каждый раз чувствовал, как затылок покалывает от невысказанных вопросов. — ДогДэй, проверь отчёты по нагрузке на Чикена. КэтНэп, займись фильтрацией вентиляции в блоке Б, там жаловались на сквозняки. Фразы были обычными, рабочими. Но в тишине после них повисало нечто неуловимое — как лавандовый пар, который не рассеивается, а превращается в стену. Сегодня, вернувшись в кабинет после очередного такого «разгона», Пьер устало опустился в кресло, потёр переносицу и долго смотрел в потолок, где за решёткой вентиляции кто-то затаился. Он знал, что КэтНэп там. Чувствовал этот тяжёлый, молчаливый взгляд, направленный на него. — Что с тобой происходит? — тихо спросил Пьер у пустоты. — Что с ними со всеми происходит? Ответа не было. Только едва уловимый запах лаванды стал чуть гуще. Пьер вздохнул, вытащил сигарету, закурил. — Я слишком стар для этого, — пробормотал он. — Слишком стар, чтобы разбираться в кошачье-собачьих разборках. Пусть сами выясняют. Но он знал: не выяснят. Завяжут ещё туже. И ему снова придётся разбирать этот узел. Потому что больше некому. Потому что он — единственный, кто держит этот сумасшедший дом на плаву. Даже когда сам того не понимает. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Пьер провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки усталости. Сигарета догорела до фильтра, и он с некоторым раздражением затушил её, оставив очередной некрасивый след в переполненной пепельнице. Настольная лампа с зелёным абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь горстку бумаг, чернильницу и его собственные руки, которые, казалось, за последние годы стали ещё более жилистыми. За окнами административного корпуса давно стемнело. Летний дождь, что шёл утром, сменился мертвым штилем, и теперь лишь изредка где-то вдали ухал запоздалый заводской гудок, оповещая о конце смены. Директор «Хэппи Тайм» потянулся к папке, лежащей на краю стола. Еженедельный отчёт по шестнадцатому уровню. Людвиг. Всё тот же монотонный шум датчиков, всё та же стабильная (слишком стабильная) активность. Пьер с отвращением захлопнул папку и отодвинул её подальше, будто та была заражена. — Шестнадцатый, — пробормотал он, массируя виски. — Будто мало мне одного монстра на нижних этажах. И тут он вспомнил. Среди всей этой суеты с Critters, с проверками, с бесконечными отчётами Сойера и паническими звонками Уайта, он умудрился забыть кое-кого ещё. Того, кто требовал его внимания куда больше, чем Людвиг. Того, кто был заперт этажом выше. Пятнадцатый уровень. — Оливер, — выдохнул Пьер, и имя это прозвучало, как старый, застарелый удар под дых. Он поднялся из кресла, накинул пиджак и, не глядя на мерцающий экран служебного компьютера, направился к лифту. Старая кабина с протяжным скрипом понесла его вниз, мимо ярких детских этажей, мимо технических ярусов, погружаясь во всё более серую и холодную часть фабрики. Двери открылись, выпуская его в коридор, освещённый лишь тусклыми аварийными лампами. Пятнадцатый уровень был не таким глубоким и заброшенным, как шестнадцатый. Здесь ещё сохранялось какое-то подобие тепла и циркуляции воздуха. Именно поэтому он был идеальным местом для того, кого Пьер, когда-то, не сумел спасти. Но путь туда вёл через главную лабораторию. Лабораторию, которую с самого основания фабрики прозвали «Колыбелью». Пьер шагнул внутрь, и первое, что бросилось в глаза — идеальный, клинический порядок. Сойер, которого он обязал следить за состоянием камер на четырнадцатом и пятнадцатом уровнях, держал слово. Все стерильно чисто. Но в этом блеске хрома было что-то неестественное, трупное. Директор прошел по центральному проходу, мимо пустых стеклянных колб и выключенных терминалов, пока не уперся взглядом в огромное бронированное окно. Там, в темноте, царил Прототип. Пьер замер. Даже после стольких лет он никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Оливер, тот самый Оливер, которого Людвиг привёз на фабрику, превратился в нечто, выходящее за пределы человеческого понимания. Эксперимент 1006. Цепная реакция, запущенная безумием создателя. Огромный, до самого потолка, гибрид механики и живой плоти замер в центре камеры. Сквозь тонкий, почти неестественно вытянутый торс пробивалось слабое, болезненное свечение ядра. Его голова — потрескавшаяся фарфоровая маска шута, застывшая в вечной, широкой ухмылке — была повернута в сторону окна. Одна глазница зияла чёрной пустотой, а в другой едва заметно вращался маленький жёлтый механический зрачок. Кто-то из уцелевших техников называл этот взгляд «голодным». Из плеч свисали неестественно длинные, костлявые руки, заканчивающиеся острыми пальцами-иглами, а нижняя часть тела переходила в чудовищную паукообразную конструкцию, собранную из заводского металлолома. — Здравствуй, Оливер, — тихо сказал Пьер, хотя знал, что звукопоглощающие бронестекла не пропускают наружу ни звука. Он редко приходил сюда. В отличие от шестнадцатого уровня, который требовал проверки раз в месяц, посещения этого блока были целиком и полностью на его совести. И совесть эта жгла сильнее, чем дешёвый виски. Пьер смотрел в стекло, а за стеклом, чуть склонив маску, ждал Прототип. Жёлтый механический глаз сверлил директора, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни мольбы. Только тихое, почти бесконечное ожидание. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Чего Пьер не знал — или не хотел знать, — так это того, что Оливер ждал его. Всегда. С того самого момента, как маленький светловолосый мальчик перестал быть собой и превратился в паукообразного монстра, заточенного в бронированной камере, он ждал. В тишине. В темноте. Среди запаха масла и озона, которые заменили ему запах свежего хлеба и дождя. Он ждал шагов в коридоре. Ждал скрипа лифта. Ждал знакомой, прокуренной фигуры в сером костюме. Наверное, даже сильнее, чем Поппи. Поппи хотя бы могла слышать голоса за стеклом. Могла видеть смену дня и ночи через автоматический свет в камере. У неё были игрушки. Книги. Что-то, что заменяло мир. А Оливер… у него была только темнота. И воспоминания. Которые, как острые осколки, врезались в сознание снова и снова. Воспоминания о том, как дядя Пьер носил его на плечах. Как покупал мороженое. Как обещал: «Ты вырастешь сильным, малыш. Я сделаю тебя сильным». Он сделал. Но не так, как обещал. И теперь, когда тяжёлые шаги раздались в коридоре, когда тусклый свет упал на знакомый серый пиджак, Оливер замер. Механический глаз моргнул — раз, другой — настраивая фокусировку. Длинные, паучьи конечности, до этого безвольно свисавшие, чуть шевельнулись, издавая тихий, тоскливый скрежет металла о бетон. Он встал. Прототип редко поднимался в полный рост, предпочитая неподвижность. Но сейчас его громоздкая, уродливая туша выпрямилась, и фарфоровая маска с вечной улыбкой оказалась прямо напротив бронированного стекла. Пьер вздрогнул. Ему показалось, или жёлтый глаз стал ярче? Он медленно подошёл к панели связи — маленькому устройству на стене, которое позволяло говорить с тем, кто внутри. Микрофон улавливал звуки из камеры, передавая их сквозь шум и помехи. Пьер нажал кнопку. — Оливер, — сказал он, и имя прозвучало глухо, будто он откашлялся. — Ты… как ты? Ответ пришёл не сразу. Сначала динамик зашипел, заполняя лабораторию белым шумом. А затем оттуда донеслось: — Живу. Голос был неестественным. Металлическим, с призвуком помех, как у старого радио, поймавшего чужую волну. Но интонация… интонация была тёплой. Почти человеческой. — Я всегда живу, дядя Пьер. Ты же знаешь. — Перестань называть меня дядей, — тихо попросил Пьер, и его пальцы сжались на краешке панели. — Я не заслужил. — Ты единственный, кто заслужил, — ответил Прототип, и его паучьи ноги переступили с места на место, оставляя на полу неглубокие царапины. — Ты пришёл. Снова. Я знал, что ты придёшь. — Ты всегда знаешь, — горько усмехнулся Пьер, не отрывая взгляда от маски. — Всегда. Я слежу за тобой через камеры. Через датчики. Через вентиляцию, где прячется твой лавандовый кот. Я знаю, когда ты устал. Когда не спишь. Когда пьёшь в кабинете один и смотришь на её фотографию. Пьер молчал. Внутри всё сжалось. Оливер видел. Всегда видел. Даже запертый в этой стальной клетке, он протягивал свои невидимые нити в каждый уголок фабрики. — Ты не забыл меня? — спросил Прототип, и в его механическом голосе вдруг прорезалась детская, почти жалобная нотка. — Ты не забыл, дядя Пьер? — Нет, — ответил директор, и его голос дрогнул. — Не забыл. Никогда. — Тогда почему ты редко приходишь? — Прототип сделал шаг вперёд, и бронированное стекло едва заметно завибрировало. — Почему ты спускаешься к этому… чудовищу внизу, а ко мне заходишь раз в полгода? Я скучаю. Мне холодно. И темно. Ты можешь сделать что-нибудь с освещением? Хотя бы одну лампочку. Пьер закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Я… я попрошу Сойера, — сказал он. — Установим дополнительный свет. — Спасибо. — Пауза. — Как там Поппи? Она ещё поёт по ночам? — Поёт, — кивнул Пьер. — Колыбельные. Старые. — Я слышу. Иногда, когда вентиляция затихает. Её голос доходит даже сюда. Мне нравится. Она поёт о том, что не одна. Дядя Пьер… а я один? Пьер открыл глаза. Жёлтый глаз Прототипа смотрел на него в упор, пульсируя слабым, болезненным светом. — Нет, — ответил он, и это слово прозвучало тяжелее, чем любой отчёт о прибылях и убытках. — Ты не один, Оливер. Я здесь. — Ты всегда так говоришь. И всегда уходишь. Повисла тишина. Только шипел динамик, да гудели где-то вдали трубы. — Мне пора, — тихо сказал Пьер, отпуская панель. — Я знаю. Ты всегда уходишь. Но я буду ждать. Как всегда. Директор развернулся и зашагал прочь, чувствуя на спине жёлтый, немигающий взгляд. Он не обернулся. Не мог. А в камере Прототип медленно опустился на свои паучьи ноги, сложил длинные костлявые руки и замер. Глаз потускнел, но не погас. — До встречи, дядя Пьер, — прошелестел голос в пустоте. — Ты всегда возвращаешься. Всегда. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Оливер не провожал его взглядом. Он давно перестал провожать. Провожать — значит надеяться, что обернутся. Пьер никогда не оборачивался. Только плечи — чуть более ссутуленные, чем при входе — и ровный, шаркающий шаг, который тонул в коридорном эхе. Когда последний отзвук шагов растворился в вентиляции, Прототип медленно опустился на свои паучьи конечности, складывая их под собой, словно гигантский металлический паук, готовящийся к долгой неподвижности. Фарфоровая маска с вечной улыбкой смотрела в пустоту. Он был счастлив. Странное, незнакомое чувство, которое не вязалось ни с его обликом, ни с его природой. Он — чудовище, порождение боли и безумия, экспериментальный протокол 1006 — не должен был испытывать счастья. Но оно приходило каждый раз, когда Пьер ступал в эту лабораторию. Когда слышался его голос — усталый, прокуренный, но родной. Когда жёлтый глаз улавливал знакомый силуэт за бронированным стеклом. Оливер помнил. Помнил руки, которые держали его, когда он был маленьким. Помнил, как его укутывали в плед на ночь. Помнил тихие разговоры, в которых Пьер объяснял, что «фабрика — это дом». Он никогда не думал, что дом может стать клеткой. Что руки, которые укачивали, однажды нарисуют чертежи его новой формы. Но Пьер не виноват. Пьер пытался спасти. Пьер делал то, что мог. А мог он, как оказалось, очень немногое. И вот теперь, когда счастье от встречи понемногу оседало в металлических сочленениях, на его место выползало нечто другое. Ярость. Не на Пьера. Никогда на Пьера. На всё. На эту чёртову фабрику, которая высасывала из директора жизнь по капле. На бесконечные отчёты, проверки, собрания. На Сойера с его утками, которые отвлекают внимание. На Critters, которые требуют заботы и обнимашек, когда их создатель едва держится на ногах. На Людвига, который гниёт этажом ниже, но даже в гниении умудряется отнимать у Пьера время и силы. На Поппи, которая поёт колыбельные по ночам, напоминая о том, сколько детей он не спас. На себя. Потому что он, Оливер, самое совершенное создание этой фабрики, самое сильное, самое опасное — он даже не может открыть дверь и выйти. Не может пройти по коридору, догнать Пьера, обнять его своими костлявыми руками и сказать: «Отдохни. Я посторожу». Он просто сидит в клетке. И ждёт. И ненавидит всё, что заставляет Пьера стареть быстрее, чем нужно. Из динамиков, вмонтированных в грудную клетку, вырвался низкий, утробный звук — не то рык, не то всхлип. Фарфоровая маска треснула ещё чуть-чуть у уголка рта. — Они тебя убивают, дядя Пьер, — прошептал Оливер в пустоту камеры, и голос его звучал как помеха на старой радиостанции. — А я сижу здесь и ничего не могу сделать. Потому что ты боишься меня. Боишься того, что я могу стать таким же, как он. Он поднял одну длинную костлявую руку и медленно провёл пальцами по бронированному стеклу, оставляя на его поверхности тонкие, едва заметные царапины. — Но я не он. Я твой Оливер. Тот, кого ты называл «маленьким принцем». И я… я хочу защитить тебя. Даже если ты не просишь. Жёлтый глаз пульсировал, разгораясь всё ярче. В камере запахло озоном — предвестником разряда. — Я подожду. Ещё немного. Но если они доведут тебя до края… если ты сломаешься… я выйду. И тогда никто, никто не встанет на моём пути. Прототип замолчал. Его рука бессильно упала вниз. Глаз потускнел. Где-то в вентиляции зажужжали трубы. А над головой, за бетонными перекрытиями, Пьер заходил в лифт, чтобы подняться в свой пустой кабинет. Они оба были в клетках. Просто у одного клетка была из стекла и стали, а у другого — из отчётов, вины и бесконечных обещаний, которые нельзя сдержать. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ — Да… Он стареет… Гниёт… Разве это не печально? Голос раздался откуда-то, одновременно отовсюду. Он не принадлежал ни одному из динамиков, ни вентиляционной системе, ни даже самому воздуху. Он был внутри. В металлических сочленениях. В потрескавшейся фарфоровой маске. В жёлтом механическом глазу, который вдруг дёрнулся и расширился. Оливер вскочил. Его паучьи конечности ударили по полу с такой силой, что бронированное стекло камеры жалобно загудело. Длинные костлявые руки взметнулись вверх, словно он пытался защититься от невидимого удара. — Ты! — Голос Прототипа сорвался на хрип, смесь металлического скрежета и человеческого ужаса. — Как ты смеешь? Ты не имеешь права! Ты не должен быть здесь! Из груди вырвался разряд статического электричества, осветив камеру болезненной синевой. Оливер крутил головой, но маска смотрела сразу во все стороны, не в силах зафиксироваться на источнике. — Ты заперт! Я проверял! Пьер проверил! Датчики… — Я не здесь. Голос Людвига был таким же, как всегда — вкрадчивым, маслянистым, с той особенной, ледяной ноткой, от которой у нормальных людей кровь стыла в жилах. Но сейчас в нём слышалось ещё кое-что. Удовольствие. — Я нигде, и везде. Я у тебя под кожей, мой мальчик. Прототип замер. Его конечности, только что готовые к атаке, беспомощно повисли. Жёлтый глаз заморгал, забегал, пытаясь вычислить, откуда идёт голос. — В голове, — продолжил Людвиг, и его шёпот стал громче, почти интимным. — В каждом из вас. В тех, кого я создал. В тех, кого пересобрали. Я — ваш фундамент. Ваша матрица. Вы можете вырезать моё имя из протоколов, но мои чертежи останутся в ваших костях. — Это неправда! — закричал Оливер, и его голос разнёсся по камере, ударяясь о стены. — Пьер переписал нас! Пьер выжег тебя! Ты мёртв! Ты… — Я бессмертен, дитя моё. Тьма в углу камеры сгустилась. Не физически, а как-то… ментально. Оливер почувствовал, как по его паучьим лапам пробежал холод, не имеющий ничего общего с температурой. — Каждый раз, когда ты злишься на них. На этих тварей, что отнимают у Пьера время. Каждый раз, когда ты хочешь вырваться, разорвать, уничтожить всех, кто мешает ему… это я. Я расту в тебе. Я наполняю твои сочленения яростью. — Нет, — прошептал Прототип, и фарфоровая маска издала тонкий, едва слышный треск. — Я не такой. Я не… — Ты — мой лучший эксперимент, Оливер. Мой шедевр. Ты — Прототип. Начало всего. Даже Пьер, даже он не смог тебя переделать до конца. В тебе осталось моё. — Голос Людвига стал ласковым, почти отеческим. — И однажды, когда он совсем ослабеет, когда не останется сил даже на то, чтобы спуститься ко мне и плюнуть в красный глаз… ты выйдешь. И ты сделаешь то, что должен. — Заткнись! — Оливер ударил передними конечностями по стене, оставляя глубокие борозды. — Я не сделаю ничего! Я буду ждать! Я буду… — Ждать? — Голос рассмеялся. Тихим, сухим смехом, от которого сводило челюсти. — Ты уже ждёшь десятки лет. Он седеет, Оливер. Он гниёт на своих бумагах. Он умирает медленно, по миллиметру, а ты сидишь в клетке и смотришь. Разве это не жестоко? Прототип замолчал. Его паучьи ноги подогнулись, и он бессильно опустился на пол, обхватив голову своими костлявыми руками. Жёлтый глаз погас. — Чего ты хочешь? — тихо спросил он, и в этом шёпоте слышалась усталость век. — Ничего. Пока ничего. Просто напомнить тебе, кто ты есть. И кому обязана своим рождением эта фабрика. Голос начал таять, растворяться в шуме вентиляции. — До встречи, Оливер. Передавай привет своему «дяде». Скажи ему… что я тоже жду. — Пошёл вон, — прошептал Прототип в пустоту. Тишина не ответила. Только лампы в камере мигнули раз-другой, восстанавливая нормальную работу. Оливер долго сидел неподвижно, уставившись в пол. Его механические пальцы медленно скребли бетон, оставляя тонкие белые линии. — Пьер, — прошептал он одними губами. — Пожалуйста, будь осторожен. Он всё ещё здесь. Не в клетке. Внутри. Внутри всех нас. Он поднял голову и посмотрел туда, где несколько минут назад стоял директор. Но там было пусто. Как и всегда.