Сцена 25: Тяжесть просьбы

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Дверь за Пьером закрылась. Сойер остался сидеть на полу, обхватив голову руками. Утка, осмелев, забралась к нему на колено и тихонько крякнула. Учёный не реагировал. Он смотрел в одну точку — на разбитый термометр в углу, где ртуть застыла маленькими серебряными шариками. — Оливер, — прошептал он снова, но это имя было лишь триггером. Настоящая боль была другой. Более старой. Более глубокой. Она называлась Людвиг. Сойер закрыл глаза, и в темноте под веками ожило прошлое. Он снова был молодым — подающим надежды инженером, которого пригласили на фабрику «Хэппи Тайм». Его встретил улыбчивый, светловолосый человек с мягкими манерами и тёплыми глазами. Эллиотт Людвиг. Основатель. Гений. Отец игрушечной империи. — Харли, — сказал он тогда, положив руку на плечо Сойера. — У меня есть для тебя проект. Особенный. Ты будешь создавать не просто игрушки. Ты будешь создавать жизнь. Сойер поверил. Как дурак, поверил. Потому что Людвиг умел говорить. Его голос — мягкий, ласковый, почти отеческий — заставлял забыть о страхе. Он говорил о науке, о прогрессе, о том, что фабрика даст детям будущее. А потом, когда Сойер уже был втянут, подписал все документы, переехал в комнату при фабрике… Людвиг показал ему правду. Операционные. Дети. Столы, испачканные кровью. Крики, которые заглушали звукоизоляцией. — Это необходимо, Харли, — сказал Людвиг, глядя на искажённое ужасом лицо молодого инженера. — Ради науки. Ради прогресса. Мы создаём бессмертие. Ты поможешь мне. Сойер хотел отказаться. Хотел бежать, кричать, позвать полицию. Но Людвиг смотрел на него с той же тёплой улыбкой и тихо добавил: — Ты уже подписал контракт, Харли. Ты — часть проекта. Если ты уйдёшь… я расскажу всем, что ты делал. Твои руки, Харли. Они резали. Они сшивали. Ты такой же, как я. Только пока не понял. Это была ложь. Но Сойер был молод, напуган и сломлен. Он остался. И Людвиг лепил из него инструмент. Год за годом. Операция за операцией. Он лишал Сойера воли, убеждая, что они — партнёры, что без него ничего не выйдет. Он хвалил его за успехи, наказывал молчанием за сомнения. Он превратил гениального инженера в послушную марионетку, которая делала всё, что скажут. — Ты — мой Дейв, Харли, — как-то сказал Людвиг, усмехнувшись какой-то своей шутке. — А я — твой Генри. Только мы сделаем всё правильно. Мы не повторим его ошибок. Сойер не понял отсылки тогда. Понял позже, когда Пьер, обезумевший от горя, ворвался в лабораторию и заставил его смотреть на плёнки. Когда правда вскрылась, и Людвиг, истекая кровью от ножевых ран, улыбался и шептал: «Ничего, Харли, ты всё равно вернёшься. Без меня ты никто». Сойер не вернулся. Он остался с Пьером. Но внутри, глубоко в сознании, голос Людвига продолжал звучать. Шёпотом. Напоминанием. «Ты такой же, как я. Ты убивал детей своими руками. Ты — чудовище, Харли. Просто прячешься за белым халатом». Сойер открыл глаза. Утка на колене встревоженно крякнула. — Нет, — тихо сказал учёный. — Я не такой. Я просто… я не смог отказать. Я боялся. И теперь… Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Пьер. Тот, кто вытащил его из болота. Тот, кто дал ему второй шанс. И теперь требовал невозможного. — Новое тело для Оливера, — прошептал Сойер. — Если я откажусь, он возненавидит меня. Если соглашусь… я могу убить мальчика окончательно. Он закрыл лицо ладонями. — Зачем ты только пришёл, Пьер? Зачем напомнил, какой я никчёмный? Утка лизнула его в щеку. Сойер вздрогнул, убрал руки и посмотрел на маленькое резиновое создание. Оно смотрело на него чёрными бусинками глаз с почти человеческим сочувствием. — Ты права, — сказал учёный, погладив утку по голове. — Сопли не помогут. Нужно работать. Он встал, отряхнул халат, подошёл к столу и включил компьютер. На мониторе загрузился чертёж Прототипа — старый, подписанный ещё рукой Людвига. Сойер уставился на схему нервной системы Оливера и медленно выдохнул. — Попробуем, — сказал он. — Ради Пьера. Ради мальчика. Ради… искупления. Утка довольно крякнула и запрыгала по столу. Сойер взял карандаш и начал рисовать. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Сойер рисовал. Карандаш скрипел по миллиметровке, выводя линии будущих суставов, крепления мышц, точки подключения нервных окончаний. Но мысли его были не на бумаге. Они были в кабинете этажом выше. — Пьер, — тихо произнёс учёный, и в этом имени смешались боль, благодарность и что-то ещё. То, чему он не осмеливался дать название. Их связь была странной. Пьер мог накричать на него, уничтожить взглядом, угрожать камерой к Людвигу. А через минуту — просто стоять рядом, курить, молчать, и этого молчания хватало, чтобы Сойер чувствовал себя… нужным. Не как инструмент. Как человек. В глубине души Сойер знал: без Пьера он бы пропал. Не физически — фабрика полна уток, экспериментов, бесконечной суеты. Морально. Психологически. Пьер был его якорем. Его тихой гаванью в этом безумном мире, где каждый день мог оказаться последним. Однажды, когда утки устроили очередной бунт, а Сойер уже битый час пытался отбиться от них шваброй, появился Пьер. Не с охраной, не с транквилизаторами. Просто вошёл в лабораторию, посмотрел на учёного, на уток и сказал: — Харли, ты идиот. А потом вытащил его из кучи перьев и пластика, отряхнул его халат и добавил: — Но ты мой идиот. (Прим: ничего романтического, чистая дружба) Сойер тогда замер. Пьер никогда не называл его по имени. Всегда — Сойер, доктор, ты, придурок. А тут — Харли. И «мой». Он тогда не спал всю ночь, думая об этих словах. И понял, что готов ради Пьера на всё. Даже на то, чтобы создать новое тело для Оливера, даже если это убьёт его самого от страха. Утка, сидевшая на столе, подошла к его руке и легонько клюнула в палец. — Знаю, — сказал Сойер, не отрывая взгляда от чертежа. — Я снова ушёл в себя. Он провёл линию, соединяющую позвонки. Рука дрожала. Пьер был для него всем. Не просто боссом, не спасителем. Кем-то, кто видел его насквозь — всю грязь, все грехи, всю слабость — и не отвернулся. Кто не побоялся взять за плечо, заглянуть в глаза и сказать: «Ты нужен мне. Ты нужен этой фабрике». Сойер знал, что Пьер не любит сантименты. Что он не скажет «спасибо» открыто. Что его благодарность — это молчаливое присутствие, иногда — небрежное «нормально» в ответ на отчёт, иногда — разрешение продолжать эксперименты, даже когда Сойер переходит все границы. Но этого хватало. Этого хватало, чтобы Сойер просыпался по утрам и шёл в лабораторию, полную хаоса и уток. Чтобы он перебирал провода, вживлял чипы, рисковал взорвать всё к чёртовой матери. Ради одного взгляда. Ради одного «Харли». Ради того, чтобы Пьер иногда, когда никто не видит, улыбался своим краешком губ. — Я сделаю это, — прошептал Сойер, проводя пальцем по свежему эскизу. — Для тебя, Пьер. Даже если Оливер возненавидит меня. Даже если не получится. Я попробую. Потому что ты попросил. Карандаш сломался. Сойер взял новый, заточил и продолжил рисовать. А где-то над ним, за бетонными перекрытиями, Пьер сидел в кабинете, пил остывший кофе и даже не подозревал, что внизу, в грязной лаборатории, его «гениальный идиот» перекраивает свою душу так же тщательно, как чертит новое тело для Прототипа.