Сцена 26: Смысл гниения

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Где-то в глубинах тьмы, на шестнадцатом уровне, где воздух не движется, а время застыло, как смола, Людвиг думал. Он всегда думал. Это было единственное развлечение, которое осталось у него после того, как Пьер отнял всё остальное. Думать. Анализировать. Вспоминать. Ненавидеть. И иногда — мечтать. Тьма вокруг него была не просто отсутствием света. Она была живой. Она дышала в такт его турбине, пульсировала в ритме красного глаза, обволакивала металлические сегменты его тела, как ласковый, холодный саван. Людвиг любил тьму. Она не задавала вопросов. Не осуждала. Не смотрела на него с отвращением, как смотрели все, кто когда-то знал его человеком. — Смысл жизни… — прошептал он, и его голос разнёсся по камере многократным эхом, отражаясь от бронированных стен. Странный вопрос для такого, как он. Обычные люди задают его, когда молоды и глупы. Или когда стары и напуганы. Людвиг не был ни тем, ни другим. Он был… за гранью. Он перестал быть человеком задолго до того, как его тело превратилось в эту пародию на сколопендру. Смысл жизни. Для него он был прост. Страдание. Не чужое — нет. Чужое было лишь инструментом. Средством. Своё. Он искал смысл в собственной боли. В том, чтобы пережить её, переплавить в нечто чистое, абсолютное. И поделиться этим открытием с другими. Не спросив разрешения. Он вспомнил себя маленьким. Маленький Эллиотт. Худой, бледный мальчик с больными глазами, которые слишком рано научились видеть то, что другие предпочитали не замечать. Его отец был священником. Добрым, любящим, верующим. Он учил Эллиотта, что Бог есть любовь. Что страдания — это испытания, которые делают душу чище. Мать была другой. Холодной, расчётливой, молчаливой. Она смотрела на сына так, будто он был ошибкой. Ошибкой, которую нужно исправить, но руки не доходят. Они убили друг друга, когда Эллиотту было двенадцать. Отец зарезал мать кухонным ножом. Мать успела выстрелить в отца из револьвера, который хранила в ящике тумбочки. Эллиотт нашёл их в гостиной. Кровь была везде. На ковре, на стенах, на потолке. Она пахла железом и чем-то сладким. Он не заплакал. Не закричал. Не вызвал полицию. Он просто сел на пол между их телами, взял отцовскую руку и положил себе на голову. Благословение. Последнее. А потом он встал, обошёл лужи крови и пошёл на кухню. Доел суп, который мать сварила утром. Он был вкусным. С курицей и лапшой. Людвиг помнил этот вкус. Может быть, лучше, чем всё остальное в его жизни. — Смысл, — повторил он, и его паучьи лапы царапнули бетон. — Я искал его везде. В книгах. В науке. В вере. В людях. Он нашёл его в операции. Когда он впервые разрезал живое существо. Не животное — человека. Бомжа, которого подобрал на улице. Он хотел посмотреть, как работает сердце. Не в учебнике — вживую. Как оно бьётся, пульсирует, пытается качать кровь через пережатые сосуды. Как постепенно затихает, когда ты сжимаешь его пальцами. В тот момент Людвиг понял. Смысл жизни — в смерти. В том, чтобы управлять ею. Отодвигать, приближать, наблюдать. Смерть была единственной честной вещью в этом мире. Она не врала, не притворялась, не улыбалась фальшиво. Она просто приходила. И забирала. Людвиг хотел быть смертью. Не богом — нет. Смертью. Потому что смерть не обязана быть справедливой. Она просто есть. — Пьер, — имя вырвалось из динамиков, и металлические нотки придали ему особую, режущую слух остроту. — Ты так и не понял, да? Ты думаешь, что спасаешь их. Что даёшь им жизнь. Но ты просто отодвигаешь неизбежное. Я — неизбежен. Я всегда был. Он представил лицо Пьера. Усталое. С дёргающимся глазом. С морщинами, которых не было раньше. Красивое лицо. Пьер был красив — той особенной, мужской красотой, которая не тускнеет с годами, а становится глубже. Острее. Людвиг иногда жалел, что не сделал с Пьером того же, что с другими. Не вскрыл. Не пересобрал. Не превратил в идеального, послушного… — Но ты сам себя пересобираешь, — усмехнулся Людвиг, и череп его издал сухой, костяной щелчок. — Каждый день. Каждую сигарету. Каждую бессонную ночь. Ты — мой лучший эксперимент, Пьер. И ты даже не знаешь об этом. Он замолчал. В темноте что-то скреблось — может, крыса, может, его собственная конечность. Людвигу было всё равно. Смысл жизни. Для него он был ясен. Смотреть, как мир гниёт. И знать, что ты — причина. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Пьер. Людвиг позволил этому имени растечься по сознанию, как тёплому маслу. Оно скользнуло по извилинам, оставляя жирный, блестящий след. Пьер. Пьер. Пьер. — Ты даже не представляешь, как часто я о тебе думаю, — прошептал он в темноту, и красный глаз пульсировал в такт словам. — Каждую секунду. Каждое мгновение, которое я провожу в этой… клетке. Он не называл это «тюрьмой». Тюрьма предполагала, что есть куда возвращаться. У него не было ничего. Только Пьер. И воспоминания о Пьере. Людвиг вспомнил их первую встречу. Пьер тогда был молодым, амбициозным, с острым взглядом и въедливым умом. Он пришёл к Людвигу с предложением о партнёрстве. С цифрами, графиками, расчётами. Он говорил о прибыли, о рынках, о стратегиях. А Людвиг смотрел на его руки. Длинные пальцы. Чистые ногти. Сильные запястья. Руки, которые могли бы делать великие вещи. Резать. Сшивать. Создавать. — Ты был прекрасен, — сказал Людвиг, и в его голосе не было иронии. — Ты думал, что я слушаю твои цифры. А я слушал твой голос. Твой пульс. То, как ты сглатываешь, когда волнуешься. Как твой зрачок расширяется, когда ты говоришь о рисках. Он прикрыл красный глаз, и перед внутренним взором встала картина. Молодой Пьер в кабинете, заваленном чертежами. Он что-то доказывает, стучит по бумаге пальцем, хмурится. А Людвиг сидит напротив, подперев голову рукой, и просто смотрит. Не слушает. Смотрит. — Дружба, — выдохнул он, и это слово прозвучало как оскорбление. — Ты называл это дружбой. Я никогда не понимал этого термина. Для меня ты был… больше. Частью меня. Частью, которую я хотел бы вскрыть и посмотреть, как она работает. Людвиг помнил тот день, когда впервые подумал о том, чтобы пересобрать Пьера. Не убить — нет. Убивать было скучно. Пересобрать. Вынуть всё лишнее — сострадание, жалость, эти дурацкие моральные ограничения — и заменить на что-то более… чистое. На преданность. На понимание. На то, чтобы Пьер наконец увидел мир таким, каким его видел Людвиг. — Но ты сломался раньше, — в голосе послышалась горечь. — Ты узнал про Клару. Про детей. Ты пришёл ко мне с ножом, и в твоих глазах была не боль — была ненависть. Настоящая, чистая, прекрасная ненависть. Я тогда подумал: «Вот оно. Вот какой должна быть дружба». Удар ножом в плечо. Кровь, брызнувшая на белую рубашку. Боль — острая, живая, настоящая. Людвиг не защищался. Он стоял и улыбался, ловя каждую эмоцию на лице Пьера. Ярость. Отвращение. Страх. И где-то глубоко, на самом дне — любовь. Та самая, которую Пьер пытался убить, но не мог. — Ты не добил меня, — Людвиг почти нежно провёл костяным пальцем по шраму на груди. — Ты мог. У тебя была возможность. Но ты не смог. Потому что я — единственный, кто тебя понимает. Единственный, кто видел тебя настоящего. Он замолчал. Тишина сгустилась, стала вязкой, как патока. — Ты создал свою маленькую семью, Пьер. Critters. Сойера. Эту болтливую девчонку Грейс. Ты думаешь, они тебя любят? — Людвиг засмеялся — сухо, хрипло, с помехами. — Они любят того, кого ты для них построил. Того, кто спасает, заботится, таскает им сироп и слушает их глупые проблемы. А настоящего тебя — уставшего, сломленного, готового убивать за тех, кого любишь, — настоящего тебя знаю только я. Он вытянул одну паучью лапу и медленно провёл ею по стене, оставляя глубокую, извилистую царапину. — Я — твоё зеркало, Пьер. Ты смотришь на меня и видишь, кем мог бы стать. Если бы не твои дурацкие принципы. Если бы ты позволил себе быть честным. Красный глаз пульсировал всё ярче. — Мир, — произнёс Людвиг, и это слово прозвучало как плевок. — Что такое мир? Стадо овец, которые делают вид, что у них есть душа. Они боятся смерти, хотя не живут по-настоящему. Они прячутся за правилами, законами, религиями. А я — я был честен. Я смотрел в бездну и видел там себя. И бездна зауважала меня. Он представил мир за стенами фабрики. Города, в которых люди спешат по своим делам, не замечая друг друга. Детей, которые растут и забывают, что такое улыбаться без причины. Стариков, которые умирают в одиночестве. И никому нет дела. — Ты хочешь спасти этот мир, Пьер? — спросил Людвиг, и в его голосе зазвенела насмешка. — Ты не можешь спасти даже кучку пушистых монстров. Они умирают, Пьер. Медленно. По частям. И ты умираешь вместе с ними. А я — я буду жить. Потому что я — это идея. А идеи не умирают. Он откинул череп назад, уставившись в тёмный потолок, где не было ни звёзд, ни даже трещин. — Когда ты придёшь ко мне в следующий раз, Пьер? Когда твоя семья надоест тебе? Когда ты устанешь притворяться? Я буду ждать. Я всегда жду. Красный глаз погас. Тьма поглотила всё. ∞ 🜛🝀🝕 ∞ Красный глаз вспыхнул. Не пульсация, не мерцание — вспышка. Яркая, болезненная, на мгновение осветившая всю камеру. В её свете металлические сегменты тела Людвига заблестели, как ребра дохлого кита, выброшенного на берег. А в центре этого кровавого сияния возникло лицо. Клара. Не та, которой она стала — пластиковая, с глазами-блюдцами, с бесконечными руками, тянущимися из темноты. Настоящая. Живая. Та, что смеялась, заправляя Пьеру галстук перед важными встречами. Та, что пекла яблочные пироги и звала Людвига на ужин. Та, что называла его «Эллиотт» — тёплым, домашним голосом, без капли страха. Людвиг замер. — Клара, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни боли, ни раскаяния. Только странное, почтительное удивление. — Ты всё ещё здесь. В моей голове. Почему? Он не любил её. Любовь — это про слабых. Про тех, кто нуждается в ком-то, чтобы заполнить пустоту. У Людвига пустоты не было. Он сам был пустотой, и ему этого хватало. Но Пьер… Пьер любил Клару. Людвиг видел это каждый раз, когда они были вместе. Как Пьер смотрел на неё — не глазами, а всем телом. Как его плечи расслаблялись, когда она входила в комнату. Как уголки его губ поднимались чуть выше, чем при любом другом человеке. Как он брал её за руку — осторожно, будто она была сделана из стекла. — У него была семья, — голос Людвига сорвался на скрежет. — Семья. Он не завидовал. Зависть — это удел неудачников, тех, кто не может создать своё. Людвиг создавал миры. Он создавал жизнь. Но иногда, глубоко-глубоко, там, куда он не позволял себе заглядывать, шевелилось нечто липкое, тёмное. Почему не у меня? Он отогнал эту мысль, но она вернулась. Цепкая, как репей. — Нужна ли она мне? — спросил он у темноты. — Семья? Женщина, которая смотрит на тебя с нежностью? Дети, которые бегут навстречу, кричат «папа»? Он представил. На секунду. Холодный, расчётливый эксперимент. Клара, сидящая на кухне, варит кофе. Пьер читает газету за столом. А он, Людвиг, сидит рядом. И никто не боится. Никто не сжимается от его взгляда. Просто… утро. Семья. — Отвратительно, — выдохнул он, и красный глаз дёрнулся. — Сентиментальная дешёвка. Такой жизни не существует. Она — иллюзия, которую слабые создают, чтобы не смотреть в бездну. Но Клара не была иллюзией. Она была реальной. И Пьер любил её. Любил настолько сильно, что когда она «пропала», он чуть не сошёл с ума. Не спал. Не ел. Сидел в кабинете, сжимая её фотографию, и смотрел в одну точку. А Людвиг сидел рядом, утешал, хлопал по плечу, наливал виски — и знал, знал, что она здесь. Этажом ниже. На операционном столе. — Ты спрашивал меня, Пьер, зачем я это сделал, — Людвиг медленно провёл когтем по своей грудной пластине, оставляя тонкую белую царапину. — Я не ответил. А ответ прост. Он наклонил череп, и красный глаз сузился, став похожим на лезвие. Чтобы посмотреть, как ты будешь страдать. Не из жестокости. Не из садизма. Из любопытства. Пьер был самым интересным его экспериментом. Самым сложным. Самым красивым. Людвигу хотелось знать, сколько боли может выдержать этот человек, прежде чем сломается. Каждый раз, когда Пьер заходил в кабинет, сжимая переносицу, с красными глазами — Людвиг чувствовал трепет. Не сострадание. Восторг. — Ты стал сильнее, Пьер, — прошептал он. — Я сломал тебя, а ты собрал себя заново. По-своему. Ты создал новую семью. Critters. Сойера. Эту девочку. Ты любишь их. Может быть, даже сильнее, чем любил Клару. Потому что теперь ты знаешь, что такое потеря. И ты боишься её повторить. Красный глаз замерцал, словно в нём заплясали отсветы давно забытого пожара. — Зависть? — Людвиг попробовал слово на вкус. — Нет. Зависть — это когда хочешь чужое. Я не хочу твою семью, Пьер. Я хочу, чтобы ты понял: твоя семья — это я. Я — тот, кто сделал тебя таким. Я — причина твоей силы. Я — твоё прошлое, настоящее и будущее. Он замолчал. Тишина стала плотной, как бронированное стекло. — А Клара… Клара была просто инструментом. Как скальпель. Как чертёж. Красивым инструментом, но всего лишь. Ты любил её, Пьер. А я любил смотреть, как ты любишь. Это было… интересно. Красный глаз погас. Тьма снова сомкнулась над ним. Но где-то в глубине, в самом тёмном углу сознания, маленький мальчик Эллиотт, тот, что сидел между телами родителей, тихо спросил: — А если бы у меня была семья… я бы стал другим? Ответа не было. И не будет.