Сцена 27: Шут в белой маске

∞ 🜛🝀🝕 ∞ Прошла неделя. Пьер не спал трое суток. Сначала из-за отчётов, потом из-за проверки, потом из-за того, что Сойер перестал отвечать на звонки, а когда ответил — радостно сообщил: «Босс-Чеснок, у нас всё готово! Приходите, только захватите с собой печенье!». Пьер захватил. Печенье от Пикки, с шоколадной крошкой, в картонной коробочке, перевязанной радужной ленточкой (ленточку, он был уверен, прилепила Грейс, потому что Сойер не способен на такое). Он спустился на пятнадцатый уровень. Прошёл через коридор, где пахло озоном и почему-то ванилью. Остановился перед дверью камеры Прототипа. Дверь была открыта. Не взломана, не снята с петель — просто открыта. Изнутри доносился странный, ритмичный звон. Колокольчики. Пьер шагнул внутрь. Лаборатория Сойера была… обычной. Ну, насколько может быть обычной лаборатория, в которой на потолке висят утки с примотанными к головам фонариками, а из пробирок растёт что-то зелёное и явно живое. Но Пьер смотрел не на это. Он смотрел на него. В центре комнаты стоял Оливер. Нет. Не тот Оливер, который паук-переросток с жёлтым глазом и разбитой маской. Другой. Новый. Пьер замер. Печенье в коробке едва не выпало из рук. Оливер был… красивым? Нет, не то слово. Он был неестественно красивым. Как кукла в витрине антикварного магазина, на которую натыкаешься в два часа ночи и не можешь понять — восхищаться или бежать. Ростом около двух с половиной метров, тонкий, почти изящный. Чёрно-белый комбинезон с асимметричными половинками — одна в звёздах, другая в тонких красных полосах, словно кто-то разрисовал его кровью в приступе вдохновения. Короткий плащ за плечами колыхался от лёгкого сквозняка, подкладка цвета запёкшейся вишни мелькала при каждом движении. На ногах — высоченные ботинки на платформе. Платформа была явно лишней, но Сойер, судя по всему, считал иначе. Пояс с медными пряжками и маленькими колокольчиками. При каждом шаге Оливера они звенели. Но самое главное — лицо. Белоснежная маска. Без носа. Широкая улыбка от уха до уха, за которой угадывались ровные, человеческие, совершенно белые зубы. И глаза. Золотистая радужка на чёрной, абсолютно чёрной склере. Эти глаза смотрели на Пьера с выражением, которое трудно было описать. Смущение? Страх? Радость? Все сразу. — Сойер… — медленно, очень медленно произнёс Пьер. Он повернул голову в сторону учёного, который стоял у стола, гордо подбоченясь. — Что. Это. Такое? Сойер расплылся в улыбке. Улыбка была настолько широка, что, казалось, сейчас треснет его лицо. — Ну как же, Босс-Чеснок! Прототип 2.0! Оливер — новая версия! Эксклюзивный дизайн, ручная сборка, полная сертификация! — он запнулся, почесал затылок, перепачканный в чём-то синем. — Ну, почти полная. Утки помогали. Особенно с колокольчиками. Ты не представляешь, как трудно подобрать нужный тон, чтобы звон был не раздражающий, а… — Сойер, — перебил Пьер, и голос его зазвенел сталью. — Я просил новое тело. Человеческое. Функциональное. А ты… — он обвёл Оливера рукой, не зная, за что хвататься. — Ты сделал из него цирковую куклу! Зачем ему плащ? Зачем эти ботинки? Зачем, чёрт возьми, колокольчики?! — Эстетика! — воскликнул Сойер, ни капли не смутившись. — Без эстетики никак! Ты же сам говорил: «Оливер должен чувствовать себя комфортно». А что может быть комфортнее, чем выглядеть на миллион? К тому же, колокольчики — это система оповещения о движении. Если он идёт — все слышат. Никаких неожиданностей. Безопасность превыше всего! Пьер открыл рот, закрыл. Левый глаз дёрнулся. Оливер, который всё это время стоял неподвижно, словно боялся пошевелиться, наконец решился. Он сделал шаг. Колокольчики тихо звякнули. Ещё шаг. Звякнули громче. — Дядя Пьер, — голос Оливера был… другим. Не механическим, не с помехами. Чистым, молодым, чуть хрипловатым. Почти человеческим. — Мне… мне нравится. Правда. Пьер перевёл взгляд на него. Белая маска смотрела в ответ. Золотистые глаза на чёрном мерцали, но не пугающе, а скорее неуверенно. — Ты сказал, что я заслуживаю новой жизни, — продолжил Оливер, теребя край своего кружевного воротника. Перчатки — белые, лайковые, с вышитыми золотом карточными символами — чуть дрожали. — Сойер спросил, какую я хочу. А я… я не знал. Сказал: «Красивую». Он сделал. Может, слишком нарядно, но… я не против. Он опустил голову, и белоснежная маска на мгновение уткнулась в пол. — Извините, если разочаровал. Пьер молчал. Секунду. Другую. Потом поставил коробку с печеньем на ближайший стол, вытащил сигарету, повертел её в пальцах и убрал обратно. Не закурил. — Не разочаровал, — сказал он тихо. — Просто… я ожидал чего-то более… практичного. — Практичность — скучно! — влез Сойер, но под взглядом Пьера тут же умолк и принялся делать вид, что очень занят перестановкой пробирок. Пьер подошёл к Оливеру ближе. Тот стоял неподвижно, только колокольчики на поясе слегка позвякивали от дрожи — нервной ли, механической ли. — Ты можешь двигаться? Сгибать пальцы? Поворачивать голову? — спросил директор деловито, скрывая за сухостью голоса что-то более тёплое. Оливер кивнул. Медленно поднял руку в белой перчатке, сжал и разжал пальцы. Суставы тихо щёлкнули, но движение было плавным, почти грациозным. — Да. Всё работает. Даже лучше, чем раньше. — Прыгнуть можешь? — буркнул Пьер. — Зачем? — удивился Оливер. — Не знаю. Сойер сказал бы, что для эстетики. Сойер из-за стола радостно закивал. Оливер смущённо опустил руку. Маска не могла краснеть, но его плечи чуть сжались. — Дядя Пьер, я… спасибо. За то, что не бросили. За то, что пришли. И за печенье. Я… я очень рад. Пьер отвернулся, поправил галстук. Левый глаз дёрнулся сильнее обычного. — Не радуйся раньше времени. Сойер мог наделать ошибок. Придётся тестировать всё заново. Анализы, нагрузочные тесты, проверка когнитивных функций. Я составлю график. — Ура, тесты! — Сойер выскочил из-за стола, но под взглядом Пьера снова вжался в угол. Оливер тихо засмеялся. Смех был лёгким, почти детским, и колокольчики на поясе отозвались нежным перезвоном. Пьер скрестил руки на груди, посмотрел на потолок, где утки всё так же висели вниз головами, и вздохнул. — Ладно. Будем считать, что это… приемлемо. Он подошёл к столу, взял коробку с печеньем и протянул Оливеру. — Держи. Пикки пекла. Сказала, что тебе понравится. Оливер взял коробку своими длинными пальцами в белых перчатках, бережно, словно боялся раздавить. На тыльной стороне перчатки блеснула золотая пика. — Спасибо, — прошептал он. — Вы… вы очень добры, дядя Пьер. — Я не добрый, — отрезал Пьер. — Я уставший. Есть разница. Он развернулся и зашагал к выходу, не глядя на Сойера. — Сойер, через час жду в моём кабинете. С полным отчётом по всем системам. И без уток. — Но, Босс-Чеснок! Утки — неотъемлемая часть процесса! — Без уток, — повторил Пьер, не оборачиваясь, и вышел в коридор. Оливер остался стоять посреди лаборатории, прижимая к груди коробку с печеньем. Колокольчики тихо звенели при каждом его дыхании. — Он… он не злой, — сказал Оливер, глядя на закрывшуюся дверь. Сойер вылез из-за стола, отряхивая халат. — Злой? Пьер? Да он мягче, чем мои утки! — учёный хохотнул, запнулся, подумал и добавил: — Хотя утки — те ещё заразы. Ладно, Оливер, привыкай к новому телу. Завтра начнутся тесты. А сегодня — печенье и отдых. Ты заслужил. Оливер кивнул. Улыбка на белой маске не менялась — она была нарисована, — но золотистые глаза чуть потеплели. — Знаешь, Сойер… я, кажется, счастлив. — Не торопись, малыш, — учёный похлопал его по плечу (насколько мог дотянуться). — Счастье — это когда тебя не пытаются убить каждый день. А у нас с этим, сам знаешь, как повезёт. Оливер тихо засмеялся, и колокольчики на поясе зазвенели в такт его смеху. В коридоре, за дверью, Пьер прижался спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул. — Ненормальный цирк, — прошептал он. — Полный ненормальный цирк. Но уголки его губ предательски дрогнули в улыбке.