Сцена 28: Разговор о кукле в красном

∞ 🜛🝀🝕 ∞ На следующий день Оливер пришёл в кабинет Пьера. Без стука. Дверь была приоткрыта — директор экономил время между отчётами. Оливер просунул свою белую маску в щель, колокольчики на поясе тихонько звякнули, выдавая его присутствие. — Дядя Пьер? Пьер поднял голову от бумаг. Левый глаз дёрнулся, но в остальном он выглядел… ну, как обычно: усталый, с сигаретой в пальцах, с вечными тенями под глазами. — Оливер. Что-то случилось? Сойер опять приделал тебе лишние суставы? — Нет, всё в порядке, — Оливер осторожно вошёл, стараясь не задеть плащом стопки документов. — Я… можно спросить? — У тебя есть на это пять минут, — Пьер кивнул на стул напротив. — Потом совещание с поставщиками. Грейс обещала не пускать уток в переговорную, но я ей не верю. Оливер сел. Стул жалобно скрипнул под его кукольной, но всё же немаленькой фигурой. Белые перчатки теребили край кружевного воротника — Оливер явно нервничал. — Я хотел спросить про Поппи. Пьер замер. Сигарета застыла в воздухе. — Поппи? — Да. Она… она теперь одна? Её не пересаживали, как меня? — золотистые глаза на чёрной склере смотрели с тревогой. — Я слышал, она поёт по ночам. Колыбельные. Иногда мне казалось, что она поёт для меня. Пьер молча затянулся, выпустил дым в потолок, где за вентиляционной решёткой кто-то затаился — наверное, КэтНэп. — Её нельзя пересадить, — сказал он наконец. — Она… другая. Мы не знаем, что случится, если попробовать. Сойер боится. Я боюсь. Даже Людвиг, когда был в своём уме… не трогал её протоколы. — Она страдает? — голос Оливера стал тише. — Не знаю, — честно ответил Пьер. — Она поёт. Иногда рисует. Грейс навещает её, приносит книги. Поппи… она как будто застыла. Внутри неё всё ещё та маленькая девочка, только она спряталась очень глубоко. Оливер опустил голову. Белая маска смотрела в пол. — Можно мне её навестить? Пьер посмотрел на него долгим взглядом. — Зачем? — Я… я не знаю. Просто… мы оба здесь оказались не по своей воле. Может, ей станет легче, если она увидит, что кто-то выжил. Что можно… ну, не стать человеком, но хотя бы выглядеть как человек. Он поднял руку в белой перчатке, сжал и разжал пальцы. Золотые карточные символы блеснули. — Я всё ещё не человек, дядя Пьер. Но я могу говорить. Могу ходить. Могу есть твоё печенье. А она… она застряла. Пьер погасил сигарету, потёр переносицу. — Ладно. Сегодня вечером. Я договорюсь с охраной. Но предупреждаю: она может не узнать тебя. И не обижайся, если она не захочет говорить. Оливер кивнул, и колокольчики на поясе нежно звякнули. — Спасибо, дядя Пьер. — Не благодари, — проворчал директор, уже углубляясь в бумаги. — И скажи Сойеру, чтобы он прекратил пристёгивать твои колокольчики к поясу без моего разрешения. Они меня отвлекают. — Это для безопасности, — неуверенно возразил Оливер. — Моей безопасности от твоих колокольчиков, — уточнил Пьер. — Всё, иди. Вечером жду в холле пятого уровня. Оливер встал, чуть не зацепив плащом торшер, и направился к выходу. На пороге обернулся. — Дядя Пьер? А она… Поппи… она помнит меня? Пьер поднял голову. В серых глазах мелькнуло что-то мягкое, почти отеческое. — Не знаю, Оливер. Но ты можешь напомнить. Оливер ушёл. Колокольчики затихли в коридоре. Пьер откинулся на спинку кресла, посмотрел на фотографию Клары на столе, потом на дверь, за которой скрылся шут в белой маске. — Чёртов Сойер, — пробормотал он беззлобно. — Сделал из него циркача, а он теперь по гостям ходит. И, странное дело, на душе стало чуть теплее.