Глава 13. Умиротворение

Илья летел через весь город, перескакивая машины. Он очень испугался за её состояние. Её дрожащий голос, сдерживание слёз, слова, которые она выдавливала из себя. Всё это остро звучало в его голове, застревало где-то под рёбрами и не отпускало. Он спешил. Очень спешил. Светофоры горели красным, но ему было плевать. Он перестраивался из ряда в ряд, моргал дальним, сигналил тем, кто тормозил на зелёный. Обычно спокойный за рулём, сейчас был похож на бешеного гонщика, лавирующего между машинами. Руки сжимали руль так, что побелели костяшки. В салоне играла какая-то музыка, но он её не слышал. В голове крутился только один голос. Её. Тот самый, по телефону. Тонкий, дрожащий, с паузами между словами, когда она пыталась не разреветься. «На катке. Я... я не знаю, зачем позвонила. Прости». Глупая. Зачем она извиняется? За то, что позвонила ему? За то, что ей плохо? За то, что она не железная? Он нажал на газ сильнее. Дворники сухо скрипнули по лобовому стеклу, ночь была чистой, без дождя, просто он случайно задел рычаг. В голову лезли картинки. Она сидит на скамейке у бортика, уткнувшись лицо в колени. Или стоит посреди льда одна-одинёшенька, и слёзы замерзают на щеках. Или уже ушла в раздевалку, сидит на деревянной скамейке, обхватив себя за плечи, и не знает, что делать дальше. Он выругался сквозь зубы. Длинно, грязно, смачно. — Держись, — сказал он вслух, хотя она его не слышала. — Я скоро. Въехал во двор арены, бросил машину где попало, искать место не было времени. Заглушил двигатель, выскочил, хлопнул дверью так, что она жалобно звякнула. И побежал. Кроссовки стучали по асфальту. Дыхание сбилось уже через минуту. Он влетел в двери, чуть не снёс охранника, который как раз выходил. — Она здесь ещё? — выпалил Илья, не здороваясь. Охранник узнал его. Кивнул. Улыбнулся даже как-то понимающе. — На льду. Не выходила. Илья не стал благодарить. Просто рванул дальше, по коридору, мимо раздевалок, мимо автоматов с водой, туда, где сквозь стеклянные двери уже виднелся холодный белый свет. Он толкнул дверь и замер. Она стояла у бортика, держась за него руками, сильно сжимая. Пальцы побелели на холодном пластике, костяшки выделялись слишком отчётливо. Голова была опущена, плечи сжаты, а поза настолько скукоженной, что она казалась ещё меньше. Маленький дрожащий комочек посреди огромной ледяной пустоты. Коньки чуть подрагивали, то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от того, что силы наконец кончались. Она стояла так уже несколько минут. Или полчаса. Или вечность. Девушка потеряла счёт времени. Где-то на трибунах тихо гудели лампы. Лёд потрескивал под ногами. Вентиляция выла свою однообразную песню. Услышав звук, скрип обуви по резиновому покрытию у входа, она резко подняла голову. Щёки были влажными от слёз, нос красный, она то и дело шмыгала им, пытаясь успокоиться. Но дыхание всё равно сбивалось, и каждый вдох получался коротким, рваным. Увидела его. И не сдержалась. Слёзы полились рекой. Те самые, которые она сдерживала весь вечер, всю дорогу на каток, всю тренировку. Те, которые прятала за «я в порядке» и «просто устала». Они хлынули разом, и она даже не пыталась их остановить. Она точно не знала от чего. То ли от того, что отвлекла его от отдыха. То ли от того, что он бросил всё и приехал. То ли от своих проблем, которые в одиночестве раздулись до размеров чудовищ. Наверное, всё сразу. — Ну же, — сказал он тихо. Стоял у входа на каток, в уличных кроссовках, даже не переобуваясь. — Иди сюда, ко мне. Он раскрыл руки, чуть улыбнувшись. Улыбка была мягкой, но глаза болели. Смотреть на неё было безумно больно. Такую сломленную, маленькую, замерзшую. Совсем не похожую на ту девушку, которая несколько часов назад танцевала и смеялась. Алина аккуратно и медленно подъехала. Коньки скрежетали по льду с каждым шагом осторожно, неуверенно, будто она боялась упасть, хотя каталась с четырех лет. Сошла со льда, ступила на резиновое покрытие, покачнулась. Он протянул руку, поймал за локоть. И она кинулась к нему. В объятия. С размаху, как в пропасть, как в единственное безопасное место на всей этой огромной холодной планете. Вцепилась в его куртку мёртвой хваткой, уткнулась носом куда-то в ключицу и замерла. Плечи её тряслись. Она всхлипывала тихо, почти беззвучно, но всё тело дрожало крупной дрожью. Илья ничего не говорил. Просто обнял сильно, надёжно, одной рукой обхватив за талию, второй прижав её голову к себе. Прижал так, будто хотел спрятать от всего мира, от всех мыслей, от всей этой дурацкой тяжести, которая на неё свалилась. Она чувствовала, как бьётся его сердце. Слишком быстро. Он тоже испугался. — Всё, — выдохнул он наконец ей в макушку. — Всё. Моя хорошая, я здесь. Ты не одна. Она не ответила. Только сильнее вцепилась в его куртку. Алина не знала, сколько прошло времени. Секунды, минуты, полчаса. Всё слилось в один тягучий, вязкий ком. Она лишь помнила стук его сердца — ровный, уверенный, такой живой под ухом. Его успокаивающие слова, произнесённые куда-то в макушку, тихие и тёплые. Лёгкие поглаживания по спине, по плечам, по волосам — бережные, никуда не торопящиеся. И она правда успокоилась. Правда стало легче. Лучше. Дыхание выровнялось. Всхлипы прекратились. Дрожь в пальцах утихла до едва заметного трепета. Илья всё ещё держал её, не отпускал, и это чувство, его руки, его тепло, его запах, накрывало чем-то надёжным. А потом до неё дошло. Она отстранилась чуть-чуть, бросила взгляд на его куртку и стало стыдно. Там, где она уткнулась лицом, расплылось тёмное влажное пятно. Тушь. Она забыла, что красила ресницы утром. Теперь на его чёрной, наверное, дорогой куртке красовался серый развод, и, кажется, ещё один, поменьше, чуть ниже. — Ой, — выдохнула она тихо. — Я... прости. Я испортила твою куртку. Он посмотрел вниз, на пятно, потом снова на неё. И пожал плечами. Так легко, будто ничего не случилось. — Нашла проблему. Это вещь, которую я кину в машинку и забуду на месяц. Твое состояние намного важнее. Как ты? Алина опустила глаза в пол. Краска стыда залила щёки, теперь уже не от слёз. Она стояла перед ним, растрёпанная, с размазанной тушью под глазами, красным носом и дрожащими губами, и чувствовала себя такой глупой. Разревелась посреди ночи на катке, заставила человека лететь через весь город, переживать, рисковать и теперь ещё и вещь ему испортила. — Нормально, — прошептала она, всё ещё не поднимая глаз. — Извини, я правда не знаю, что случилось. В какой то момент стало невыносимо находится здесь. — За что ты извиняешься? Я не чужой человек. Тебе нужна была помощь, я бы не оставил тебя никогда. Она помолчала. Собралась с мыслями. Вдохнула глубоко, как перед прыжком. И наконец подняла голову. Посмотрела ему в глаза — уставшие, но тёплые, без капли осуждения. — Спасибо, — прошептала она, глядя то на него, то снова в пол. — Спасибо, что ты приехал. Голос дрогнул на последнем слове, но она сдержалась. Не заплакать. Не сейчас. Он и так уже достаточно видел. Илья чуть склонил голову набок, разглядывая её, такую заплаканную, неловкую. И усмехнулся краешком губ. Не насмешливо, нет. Тепло. По-доброму. — Дурочка, — повторил он то же слово, что и в первый раз. — А ты думала, я не приеду? Она не ответила. Только выдохнула с облегчением. Он взял её за руку. Пальцы его были горячими, такими контрастными к её ледяным, замёрзшим. — Пойдём, — сказал он просто. — Снимай коньки. Она кивнула. И пошла за ним. Маленькая, уставшая, но уже не одна. Алина уже сидела в его такой же тёплой машине. Прогрев успел сделать салон почти домашним, уютным, пахнущим кожей и кофе, который Илья пил несколько часов назад. Девушка потягивала из трубочки тёплое какао, иногда ловя зубами маршмеллоу. Белые, мягкие, сладкие они таяли на языке, оставляя сладкий привкус. Она держала стакан обеими руками, грея замёрзшие пальцы. Слёзы уже высохли. Тушь, кажется, размазалась окончательно, но ей было всё равно. Илья не смотрел на неё с осуждением. Он вообще смотрел как-то иначе. Мягко, внимательно, и что то еще.. — Ну как, вкусно? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги, но поглядывая на неё с заботой. — Ага, — она улыбнулась, первый раз за вечер, по-настоящему, уголками губ. — Будешь? Она протянула стакан в его сторону. Он взял, чуть отпил, демонстративно качая головой и мыча от удовольствия. Глаза его смеялись, и эта простая, дурацкая игра заставила Алину выдохнуть свободнее. — Ты лучший, — сказала она тихо, забирая стакан обратно. — Я знаю, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Но можешь повторять чаще. С твоих губ это звучит особенно приятно. Она фыркнула, но беззлобно. Потянула какао дальше, глядя, как за окном проплывают фонари. Жёлтые, тёплые, они сменяли друг друга, и ритм их мерцания успокаивал лучше любых слов. В салоне играло что-то тихое, блюзовое. Она не узнавала исполнителя, но музыка обволакивала, не давила. Илья вёл машину аккуратно, не гнал. Теперь, когда она была рядом, целая и почти спокойная, спешить было некуда. — Не хочу домой, — сказала она вдруг, сама не ожидая от себя этих слов. Илья мягко положил свою ладонь ей на ногу, чуть сжимая. Тепло разлилось по бедру, и Алина почувствовала, как мурашки побежали куда-то вверх по позвоночнику. — Я и не везу тебя к тебе домой, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Ты едешь ко мне в гости. Оставлять тебя одну после недавнего не собираюсь. Она хотела возразить по привычке, на автомате. Что она взрослая, что справится, что не надо беспокоиться. Но слова застряли где-то в горле. Потому что на самом деле ей совсем не хотелось возражать. — А мама с папой? — спросила она вместо этого. — Они не будут против? Илья чуть усмехнулся. Повернул голову, бросил на неё короткий взгляд. — Я живу один, — сказал он, включая поворотник. — К родителям приезжаю иногда. К Лизе, она скучает, и я, безусловно, тоже. Но я уже достаточно взрослый, чтобы жить самостоятельно — Ох, ну да, — она прыснула, — Я и забыла, какой ты у нас взрослый. — Пиццу будешь? — спросил он, меняя тему. — Я потом с этой пиццей аксель не прыгну, — ответила она, чуть надув губы. Профессиональное. Привычное. Контроль веса и тренировки вколочены в подкорку. Он чуть закатил глаза. Не осуждающе, скорее устало-любяще. Этот жест она уже знала, он означал что-то вроде «ну вот опять ты за своё». — Тогда настряпаем что-то дома, — сказал он. — Умеешь готовить? — она приподняла бровь с игривым сомнением. — Стараюсь, — признал он. — Но сегодня ты мне поможешь. — Нашёл помощника, — фыркнула она. — Забыл мой пирог? Илья издал звук, похожий на оскорблённый выдох. — Он был вкусным! Хватит на него наговаривать. — Он обиженно выпятил губу — и выглядел при этом таким уморительным, таким по-мальчишески обидчивым, что Алина не выдержала. — Я не забыл, что ты его выкинула. Она рассмеялась. Краем глаза поглядывала на его руку, которая всё ещё лежала на её колене, чуть сжимая, напоминая о себе. Большой палец рисовал медленные, ленивые круги. Это было так правильно. Так приятно. Так тепло, что девушка не хотела, чтобы это прикосновение заканчивалось. Она не отодвигалась. И он не убирал руку. За окном мелькали фонари, салон машины был наполнен их смехом и тихой музыкой, а впереди был целый вечер. Его квартира. Его запах. Его руки, которые, кажется, вообще не собирались её отпускать. Алина выдохнула и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение уходит из плеч. — Ладно, — сказала она. — Помогу. Но если мы спалим твою кухню, то я предупреждала. Илья усмехнулся и чуть сильнее сжал её колено. — Договорились. Вы когда-нибудь слышали, чтобы у каждой квартиры или дома был запах владельца? Так вот, заходя к Илье, девушка в этом точно убедилась. Порог переступила первой, пока он возился с ключами и сумками. И замерла на секунду, просто вдохнуть. Пахло мебелью, освежителем, немного улицей, из-за приоткрытого окна, и ещё, едва уловимо, его парфюмом. Тем самым, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Запах оседал где-то глубоко в груди и не хотел выходить. Квартира была очень просторной, с минимальным декором. Он мужчина, вряд ли ему нужны всякие картины, вазочки, полочки. Никаких салфеточек, никаких статуэток, никаких пыльных безделушек. Только то, что действительно используется. Диван. Телевизор на стене. Журнальный столик с пультом и забытой кружкой. Книжный шкаф, забитый не до конца, но как-то по-своему уютно. Она полностью была отражением своего хозяина. Убрана и чиста, но не стерильно, не по-больничному. В некоторых местах видно, как половина вещей просто запихнута в шкафы. Дверцы одного из них чуть приоткрыты, и оттуда выглядывает край кофты, мол, не успел, забил, потом разберусь. А в раковине блестела немытая посуда. Живой порядок. Алина оглянулась. На кухонном столе стояла открытая пачка печенья и наполовину пустая бутылка воды. На подоконнике — одинокий кактус, который явно поливали по расписанию и без души. В углу приютилась гитара, прислонённая к стене так, будто на неё только что играли и вот-вот возьмут снова. — Раздевайся, — сказал Илья сзади, и она чуть не поперхнулась воздухом. — В смысле? — обернулась она с круглыми глазами. Он посмотрел на неё, и на его лице медленно расцвела понимающая улыбка. — Сними куртку, Алина. И обувь. Тапки вон там, — он кивнул в сторону прихожей, где стояли два мягких серых тапка, дожидаясь гостей. — А бля.. да, — она выдохнула с облегчением и лёгким смущением. — Конечно. Пока она стягивала кроссовки, он прошёл на кухню, включил свет. Квартира наполнилась тёплым жёлтым свечением, и сразу стало ещё уютнее. — Чего ты там стоишь, как не родная? Проходи, — кинул Илья, уже доставая продукты из холодильника. Девушка прошла на кухню, кладя телефон на стол. И немного помялась. Просто слишком остро вдруг ощутила, что это реальность. Она здесь, в его квартире, в его пространстве, среди его вещей и его запахов. И это немного кружило голову. — Ну чего ты? — он подошёл, обвивая её руками сзади. Ладони легли на её талию, подбородок опустился на плечо. — Не стесняйся и чувствуй себя как дома. Алина выдохнула и откинулась назад, позволив себе на секунду просто быть. Прикрыла глаза. — У тебя пахнет… очень вкусно, — сказала она тихо. — Прямо как ты. Он слегка рассмеялся. — Спасибо, кнопка. Парень чуть крепче сжал руки, но тут же ослабил хватку, будто боялся передавить, хотя хотелось наоборот. Прижать так, чтобы она чувствовала каждым сантиметром спины, как сильно он рад, что она здесь. Рядом с ней Илье не хотелось быть серьёзным, грубым или злым. Он не мог себе этого позволить. Не сейчас, когда так сильно к ней чувствует. Каждый раз, глядя на неё, он забывал обо всём. О тренировках, о сборах, о чужих мнениях. Оставалась только она. Ему хотелось отдать ей весь мир. И пусть это будет стоить его любимого дела — он сделает всё для неё. Алина медленно развернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу. Расстояние между ними было крошечным, ладонь, не больше. Она подняла глаза и посмотрела на него. Он чуть склонил голову, рассматривая её лицо, слегка припухшие веки, размазанную тушь, которую она так и не смыла, чуть приоткрытые губы. — Не смотри так на меня, — ответил он так же тихо. — Я не кусаюсь. — Врёшь, — усмехнулась она, вспоминая его укусы на шее в прошлый раз. Илья понял, о чём она. Улыбнулся уголками губ, чуть виновато. — Ладно, кусаюсь. Но только если очень хочется. Она фыркнула и ткнула его ладонью в грудь. — Готовь давай. Я есть хочу. — Слушаюсь, — он изобразил шутливый поклон и отпустил её. Но перед тем, как отвернуться к плите, всё же не удержался. Коснулся губами её лба. Коротко. Почти невесомо. Алина осталась стоять у стола, все еще нелепо улыбаясь. Кажется, она тоже была готова на всё.

***

На часах уже полночь. Но Алина с Ильёй спать не собирались. За окном давно погасли огни соседних домов, город угомонился, укрылся темнотой и тишиной. А в его кухне всё ещё горел тёплый свет, пахло чем-то вкусным, и разливался их смех. Парень то и дело шутил, смешил, веселил девушку, заставляя ту громко смеяться. Забыв про всё на свете, про слёзы на катке, про тяжёлый день, про завтрашние заботы. Он рассказывал дурацкие истории из детства, передразнивал тренера, изображал, как Миша вчера пытался открыть бутылку вина и облился с ног до головы. Алина хохотала, запрокидывая голову, хлопала его по плечу, вытирала выступившие слёзы от смеха. И смотрела на него. На то, как у него загораются глаза, когда она смеётся. Как он сам начинает смеяться в ответ, даже если шутка была не такой уж смешной, просто потому что она счастлива. Как он касается её руки, её плеча, её спины — мимолётно. И сейчас, немного успокоившись, они сели смотреть фильм. Она устроилась на диване, поджав под себя ноги. Илья принёс плед, большой, мягкий, тёмно-синий и укрыл их обоих. Потом взял пульт, включил что-то на вечерней ленте, сделал звук негромким, чтобы не мешать тишине. — Что смотрим? — спросила Алина, кутаясь в плед. — Без понятия, — честно признался он, бросая пульт на журнальный столик. — Первое, что попалось. Илья откинулся на спинку дивана и чуть приподнял руку приглашая. Алина помедлила секунду, а потом сама придвинулась, устраиваясь у него под боком. Головой на грудь, рукой на живот, ногами под пледом. — Удобно? — спросил он, накрывая её пледом сверху. — Очень, — выдохнула она, закрывая глаза на пару мгновений. По телевизору что-то говорили, какая-то романтическая комедия или драма — она не разбирала. Где-то на заднем плане играла музыка, герои обменивались репликами, но Алина не вслушивалась. Потому что всё самое важное происходило здесь. Его пальцы лениво перебирали пряди её волос. Грудь поднималась и опускалась ровно, спокойно. Он иногда сжимал её плечо, чуть поглаживал большим пальцем, и от этих простых, ничего не значащих движений внутри разливалось тепло. Они здесь. Вдвоем. Никаких тренировок. Никаких статей, обсуждений, общества. Только приглушенный свет и запах еды. — Я боюсь, — начала Алина. Голос её был тихим, но в тишине комнаты каждое слово звучало отчётливо. — Что растеряла форму. Мне страшно. Что я не смогу прыгать, не смогу оправдать ожидания. Что меня будут ненавидеть. Она говорила, смотря в стену, на свет от телевизора, который давно показывал что-то неважное. Пальцы теребили край пледа, комкали ткань нервно. Илья молчал несколько секунд. Собирался с мыслями. Чувствовал, как её напряжение передаётся ему через плечо, на котором лежала её голова, через руку, которую он обнимал. — Дурная, — сказал он наконец. — Бояться — нормально. Он немного поерзал, подбирая слова. Не хотел сказать что-то банальное, что-то пустое, что не заденет. Ей нужны были не штампы. Ей нужен был он. — Не настраивай себя на плохое. Не бойся, а наоборот кидай вызов, — продолжил он, чуть крепче сжимая её плечо. — Ты сильная. Талантливая. Ты смешиваешь в себе всё: ум, красоту, силу, выдержку. Я, если честно, безумно восхищаюсь тобой. Как человеком, как спортсменом. Она не поднимала головы, но он чувствовал, слушает. Затаив дыхание. — Я не видел никого сильнее тебя, — сказал он твёрдо. — Потому что ты справляешься и находишь силы идти дальше. Я всегда буду рядом. Всегда помогу. И ты всегда можешь мне рассказать и попросить помощи. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но он не дал. Илья сглотнул. Голос его стал тише, будто каждое следующее слово приходилось вытягивать из самых глубин. — Ты для меня безумно дорогой человек, — сказал он. — Я иногда даже не представляю, как жил раньше без тебя. И понимаю, как мне повезло. Пауза. — Я не знаю, время ли сейчас и будет ли это уместно, но я очень хочу извиниться за тот случай, — он запнулся, но собрался. — Когда я тебя бросил. Алина подняла голову. Посмотрела на него, в глаза, в которых отражался свет экрана, но горело что-то своё, тёмное, виноватое. — Я сделал непоправимое, — продолжил он, голос чуть дрогнул. — И я никогда сам себя не прощу. Но я не хочу, чтобы это стало стеной между нами. Я понял всё. Всё, что натворил. И мне жаль, что я подверг тебя… блять, страданиям. Алина слушала. Не перебивала. Смотрела на его губы, которые так тяжело выталкивали эти слова, на его кадык, который ходил ходуном. Она не плакала. Сейчас было не время. — Илюш, — обратилась она мягко, и её ладонь легла ему на щеку, — Не мучай себя. Она погладила его скулу большим пальцем, медленно, успокаивающе. — Я не виню тебя ни в чём. Ты живёшь эту жизнь первый раз, так же, как и я. Ты мог поступить по-другому, но кто сказал, что то «по-другому» привело бы тебя сейчас к этому? Илья замер. — К осознанию, — продолжила она тихо. — К пониманию, кто тебе нужен, кто дорог. И какие ошибки ты больше не допустишь. Она чуть улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Мы здесь. Вместе. И это главное. Он накрыл её ладонь своей, прижал к щеке. Закрыл глаза. Выдохнул, долго, шумно, будто нёс этот груз несколько лет и наконец разрешил себе положить. — Ты невероятная, — прошептал он. Она слегка наклонилась, целуя в уголок губ. Но этот лёгкий, детский поцелуй был намного лучше, намного глубже, намного чувственнее, чем все его прошлые, которые, как ему казалось, были наполнены страстью. Он понял это вдруг, с какой-то ошеломляющей ясностью. Раньше ему казалось, что он знает, что такое поцелуи. Быстрые, жадные, на грани. Те, от которых кружится голова, но которые не оставляют после себя ничего, кроме сбитого дыхания и лёгкого послевкусия "и что дальше?". А этот был другим. Он был тихим. Он был честным. Он был наполнен чувствами. Пусть и был таким невесомым и простым. Поцелуй любимой. Илья тяжело выдохнул, пытаясь до конца осознать, что произошло. В груди разливалось что-то огромное, тёплое, почти болезненное в своей полноте. Он смотрел на неё. На чуть припухшие губы, на спокойные глаза, на лёгкую улыбку, которая пряталась в уголках рта. Хотелось продолжить. Углубить. Взяться за её подбородок, притянуть к себе ближе и поцеловать так, чтобы она забыла, как дышать. Он хотел. Безумно. Но не стал. Она слишком нежная. Слишком маленькая. Слишком прекрасная. И он не хотел с ней чего-то жёсткого, страстного. Хоть в мыслях иногда проскакивали такие моменты, быстрые, обжигающие, от которых кровь стучала в висках. Они были. Он не врал себе. Илья никогда не считал себя плохим человеком. Но и хорошим — тоже. Было в его прошлом то, о чём он не рассказывал. То, что грызло изнутри. То, что делало его иногда резким, замкнутым, недоверчивым. Он мог быть жёстким, когда нужно. Мог ударить словом так, что не отмоешься. Мог оттолкнуть, не объяснив причин. А она была другой. Она светилась изнутри. Не наигранно, не нарочно, просто потому, что по-другому не умела. Даже когда плакала, даже когда ломалась, в ней всё равно оставалось что-то такое, что заставляло его верить. В неё. В себя. В то, что всё может быть иначе. Она была слишком светлой для него. Слишком честной. Слишком открытой. Слишком настоящей. И он боялся. Боялся, что однажды испортит её своей темнотой. Что скажет что-то не то. Сделает что-то не так. Вместо этого Илья медленно, почти благоговейно, стал покрывать лёгкими чмоками всё её лицо. Лоб. Прикрытые веки, с длинными ресницами, которые чуть дрожали. Переносицу. Щёки — обе, по очереди. Кончик носа, отчего она тихо фыркнула. Скулы. Уголки губ снова, но также невесомо, как она. Он целовал её лицо, как слепой, который наконец прозрел и хочет запомнить каждую черту пальцами, только вместо пальцев были губы. Медленно. Неспешно. Без намёка на похоть, только нежность, только благодарность, только тихое, щемящее "ты — моё всё". Алина сидела с закрытыми глазами, и под каждым его поцелуем её лицо разглаживалось от остатков напряжения. Губы сами тянулись к лёгкой улыбке. Плечи опустились. Она выдохнула, понимая, что теперь не одна.

***

Она сидела на кресле, держа в одной руке кружку с кофе, в другой телефон. Листая все сообщения и отвечая. Накопилось много.

групповой чат «сплетницы😝»

amberglenniceskater боже Алинка ты где потерялась?

alina.svarovskaya

я в легком тильте без вас

но сейчас все хорошо

отдыхаю

amberglenniceskater бедная мы тоже по тебе скучаем наша кися alysaxliu дада я опять хочу в тот дом и видеть мишу в том нелепом костюме деда мороза isabeau.levito на олимпиаде погуляем девочки😭

alina.svarovskaya

дождаться бы еще этой олимпиады

Ну не будет же она говорить, что отдыхает в обнимку с Ильей. Они тогда точно взорвутся. Расскажет, как только они с парнем сами решат, кто они друг другу. А пока пусть довольствуются тем, что есть. За этот вечер они не решили, кто они. Ни одного громкого слова. Ни одного штампа. Ни «давай встречаться», ни «я твоя», ни «ты мой». Никаких рамок, никаких ярлыков, никаких обещаний, которые так любят давать на первом свидании и забывать на втором. Они не решили. Но они явно дали понять, что намного ближе, чем представляют. Это читалось во всём. В том, как он машинально купил ей какао, не спрашивая, уже зная, что она любит с маршмеллоу. В том, как она, не глядя, поправила сползающий с его плеча плед, будто делала это сотню раз. В том, как их пальцы переплелись на диване и никто не отдёрнул руку. В том, как он поцеловал её лицо, не в губы, не страстно, а так, будто молился. В том, как она не спросила «что мы делаем?», а просто прижалась крепче и закрыла глаза. Слова были не нужны. Они сказали всё без них. Илья не спрашивал, можно ли её обнять. Он просто обнимал. Алина не спрашивала, остаться ли. Она просто осталась. Без вопросов. Без сомнений. Без этого вечного «а что подумают», «а правильно ли», «а не рано ли». Было правильно. Было время. Было — вот оно, здесь и сейчас. Утром, когда сонный свет пробился сквозь шторы, они проснулись в той же позе, она на его груди, его рука у неё на спине. Никто не вскочил в панике, не начал искать слова для оправданий. Илья просто открыл глаза, посмотрел на неё, спутанные волосы, чуть припухшие губы, следы туши под глазами и подумал: «Боже, какая же ты блять красивая». Алина, почувствовав его взгляд, улыбнулась, не открывая глаз. И прошептала сонно: — Доброе утро. — Доброе, — ответил он так же тихо. И всё. Никто не произнёс: «Это было ошибкой». Никто не сказал: «Нам нужно поговорить». Никто не сбежал в ванную, пряча смущение. Они просто лежали, слушали дыхание друг друга и думали об одном и том же. Мне хорошо. Мне спокойно. Я хочу, чтобы это не заканчивалось. Они не решили, кто они. Друзья? Больше, чем друзья? Начало чего-то большого? Или просто два человека, которым повезло найти друг друга в этом огромном, холодном мире? Может, ответа и не было. Может, он не нужен был. Потому что иногда самое важное не называется. Не упаковывается в слова. Не втискивается в рамки «парень-девушка», «отношения», «статус». Иногда оно просто есть. Живое, тёплое, настоящее. Они не решили, кто они. Но оба знали: обратного пути нет. И, кажется, никто из них не хотел обратно. Они однозначно обозначат статус. Просто позже, когда будут уверены, когда будут готовы.