Глава 15. Новый этап

Олимпиада приближалась с неимоверной скоростью. Каждый день на календаре словно сжимался, превращаясь из полновесных двадцати четырёх часов в короткие минуты. Алина просыпалась затемно, пила кофе на бегу, завязывала коньки, ещё не до конца проснувшись, и выходила на лёд. Скоро начнётся самый главный старт в карьере всех фигуристов. Не просто соревнование. Не просто этап Гран-при. Олимпиада. То, ради чего работают годами, чем жертвуют здоровьем, сном, личной жизнью. Девушка работала не покладая рук, почти не вылезая со льда. Отрабатывала все четверные прыжки, от тулупа до лутца, от сальхова до риттбергера, в особенности уделяя внимание четверному акселю. Самому сложному. Самому опасному. Тому, который до неё исполняли единицы. Она падала. Вставала. Падала снова. Лёд оставлял синяки на бёдрах, ссадины на коленях. Каждый прыжок был как маленькая война с гравитацией, с собственным телом, со страхом, который шептал: «Не получится». Но она шла на новый круг. И на новый. И на новый. Илья видел её на тренировках, сосредоточенную, злую, прекрасную. Он не мешал. Только иногда привозил кофе, оставлял у бортика и уходил, не отвлекая. — Ты себя не жалеешь, — сказал он однажды вечером, когда она выходила с катка, едва волоча ноги. — Жалеть себя буду после, — ответила она устало, но твёрдо. — Или никогда. Чемпионат Четырех континентов прошёл быстро и легко, как и все остальные соревнования в этом сезоне. Алина вышла на лёд, откатала короткую, откатала произвольную, собрала свой стандартный набор четверных и уехала с золотом. Без слёз, без истерик, без нервотрёпки. Переживать было не о чем, ведь это для спортсменов, владеющих таким количеством четверных, как пальцем щёлкнуть. Европа была лишь разминкой перед главным боем. Трамплином. Контрольным забегом. Она знала это. Её тренеры знали это. Конкуренты тоже. Золото ЧЧК легло в копилку, но не согрело душу. Потому что не всё было так хорошо, как Алине хотелось бы. — Алина. Слишком злой голос тренера оглушил её. Она как раз заканчивала разминку, собираясь приступить к прогону короткой, когда Роман возник у бортика не просто так, не с обычным «давай поработаем». Его лицо было каменным, челюсть сжата, глаза не обещали ничего хорошего. — Подъедь. Страх сковал её раньше, чем она успела подумать. Давно такого тона она не слышала, особенно от такого человека, как Роман. Даже когда она проваливала прогоны, даже когда срывала прыжки, он никогда не говорил так. С такой ледяной, сдержанной злостью, которая пугала больше крика. Она подъехала, оставляя на льду длинную дугу. Сердце колотилось где-то в горле. Коньки вдруг стали тяжёлыми, руки чужими. Роман оглянулся по сторонам, в пустой арене никого не было, только Илья на другом конце катка делал вид, что не смотрит в их сторону. — В общем, ситуация ужасная, — сказал Роман, кладя на бортик папку, которую до этого сжимал так, что побелели пальцы. — Тебя обвиняют в допинге. — Что? Слова застыли в ушах, а мозг отказывался принимать информацию. Она слышала их, но смысл не доходил. Допинг. Её. Алина переспросила, потому что больше не могла ничего сказать: — Кто? — Я не знаю, — Роман выдохнул, проводя рукой по лицу. — Пришло сообщение от федерации. Немедленно доставить тебя на допинг-контроль. Иначе не допустят к Играм. Кто-то пожаловался, что девушка не может прыгать четверные в таком количестве и с таким качеством. Алина слушала и не верила. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, тяжёлое, не гнев даже, а какая-то первобытная, животная несправедливость, от которой хочется кричать, ломать, крушить. — Это какая-то ошибка, — она покачала головой, отъезжая на шаг. — Я же сдавала перед ЧЧК, всё было чисто. Нахуя они прикопались? Сдерживать маты было невозможно. Её, фигуристку, которая отдала жизнь льду, которая ночами не спала, которая падала тысячи раз, вставала, летела снова. Её обвиняют в таком. — Я понимаю, как ты волнуешься, — голос Романа стал тише, но не мягче. Он смотрел на неё с той смесью гнева и беспомощности, которая бывает только у тех, кто не может защитить своего человека. — Я переругался со всеми сам. Но ты должна сдать и доказать, что у тебя ничего нет. — Но Олимпиада уже скоро, — Алина почувствовала, как голос начинает ломаться. — А как же командник? Я не буду участвовать? — Скорее всего нет, — Роман не стал ходить вокруг да около. — И твой отлёт придётся отложить. Если всё будет чисто, приедешь только к дате своего выступления. Алина молчала. Стояла посреди льда, в коньках, в тренировочном костюме, с мокрыми от пота волосами, и смотрела на своего тренера. На человека, который вёл её с детства. На человека, который сейчас смотрел на неё так, будто готов был убить каждого, кто посмел это написать. Но он ничего не мог сделать. Никто не мог. — Илья, ты выступаешь в командных соревнованиях, и короткую, и произвольную, — добавил Роман, даже не глядя в их сторону. Голос его был ровным, будничным, словно он не сообщал только что нечто, что переворачивало всё с ног на голову. Алина замерла. В голове щёлкнуло. — Что? — переспросила она, хотя прекрасно всё расслышала. Пояснения словно обрушились на неё лавиной, тяжёлой, холодной, несущей камни и грязь. — Вы что, вообще? Вы куда его ставите? Он за неделю должен откатать две короткие и две произвольные? Она не могла остановиться. Говорить. Слова лились сами собой, не слушаясь, не собираясь заканчиваться. Голос становился всё громче, и она чувствовала это, но ничего не могла с собой сделать. — Он не железный! У него свои соревнования, своя программа, своя нагрузка! Вы хотите, чтобы он выложился в команднике и пришёл на личную пустым? Роман молчал. Илья тоже. — Да вы все на приколе, — выдохнула она, уже не контролируя громкость. — Серьёзно. Вы что, решили его угробить? Илья подъехал сразу. Не дал ей договорить, не дал наговорить лишнего. Обнял за плечи сильно, надёжно, прижимая к себе. Поцеловал в макушку. Потом ещё раз в лоб, медленно, как ребёнка успокаивают. — Тише, тише, — сказал он негромко. — Я справлюсь. Не нужно переживать. — Илья! — она рванулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. — Не соглашайся! Я прошу тебя! Откажись от командника. Хотелось зареветь, заорать, побить кого-то, что-то, эту несправедливость, которая обступила их со всех сторон. Она знала, как он ждал эту Олимпиаду. Как готовился. Сколько ночей не спал. Сколько прыжков выучил, переучил, отточил. — Ты не должен тратить силы, — голос её дрогнул. — Я знаю, как ты ждал эту Олимпиаду, как готовился. Прошу тебя. Илья посмотрел на неё и в этом взгляде было что-то такое, от чего у нее сжалось сердце. Усталость? Принятие? Или просто знание того, что он всё равно не может отказаться? — Федерация уже всё решила, — вмешался Скорняков. Голос его был жёстким, но в нём слышалась усталость человека, который уже переговорил со всеми, кого можно, и понял — бесполезно. Алина глубоко вдохнула. Прижалась к Илье ближе, чувствуя его тепло даже сквозь куртки. — Чёрт бы их побрал, — сказала она глухо. — Федерацию. Они стояли так несколько секунд. Она, вцепившаяся в него, как в последнюю опору, он, обнимающий её и смотрящий куда-то в сторону, на лёд, на будущее, которое только что стало тяжелее. — Я справлюсь, — повторил он тихо. — Правда. Я сильный. — Знаю, — прошептала она. — Но ты не должен быть сильным всегда. Он ничего не ответил. Только поцеловал её в щеку и чуть отстранился.

***

Больница пахла как всегда отвратительно. Этот запах.. смесь хлорки, лекарств и чего-то сладковато-гнилостного оседал в горле, вызывал тошноту, заставлял сжиматься каждый нерв. А причина, по которой она здесь оказалась, только добавляла ужасности. Алина сидела на жёстком пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках паспорт и направление. Рядом Роман, напряжённый как струна, перебирающий в уме слова, которые он должен был ей сказать, но никак не мог подобрать правильные. — Будут много чего спрашивать, — наконец сказал он тихо, почти шёпотом. — Говори, что осознанно ты ничего не принимала. Просто говори, что не принимала. Результаты будут через неделю. Он сделал паузу. Провёл рукой по лицу, жест усталого, загнанного человека. — Мне надо будет уехать с Ильей на Олимпиаду, но мне пришлют. Тебя вызовут на допрос. Меня не пустят. — он посмотрел на неё тяжело, с какой-то невысказанной болью. — Будь осторожна. Алина кивнула. Комок в горле не давал говорить. Она встала. Поправила куртку. Сделала глубокий вдох. Девушка вошла в кабинет. Там её ожидала врач, молодая, лет тридцати, с красивыми блондинистыми кудрями, собранными в небрежный пучок. На ней был белый халат, на столе стопка бумаг, компьютер, несколько пробирок в штативе. В кабинете пахло ещё сильнее медицинским спиртом и чем-то стерильным, безжизненным. — Алина? — женщина подняла голову, улыбнулась, профессионально, но не холодно. — Проходите, садитесь. Алина села на стул напротив. Спина прямая, руки на коленях. Она чувствовала себя как на допросе — хотя допрос, по сути, только начинался. — Я — Люсьен Бэрри, инспектор допинг-контроля, — представилась женщина, открывая папку. — Вы знаете, зачем вы здесь? — Знаю, — ответила Алина. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Меня обвиняют. — Не обвиняют, — поправила Люсьен. — Проверяют. Это разные вещи. Алина хотела сказать, что для неё сейчас они ничем не отличаются, но сдержалась. — Вам нужно будет сдать кровь и мочу, — продолжила врач, доставая пробирки. — Процедура стандартная. Я задам несколько вопросов, просто для протокола. Отвечайте честно. — Я всегда честна, — сказала Алина. Врач посмотрела на неё поверх очков внимательно. — Принимали ли вы какие-либо запрещённые препараты за последние шесть месяцев? — Нет. — Добавки, витамины, БАДы? — Только те, которые одобрены федерацией. Всё записано в медицинской карте. — Лечились ли от травм? Может быть, обезболивающие? Гормональные препараты? — Было. Всё по назначению врача. Всё документально. Вопросы сыпались один за другим. Алина отвечала чётко, не запинаясь, глядя прямо в глаза. Она не врала. Ей нечего было скрывать. И это придавало сил. Женщина кивнула, что-то записала в компьютер. — Теперь кровь. Она достала жгут, спирт, вату, иглу. Алина протянула руку, левую, рабочую. Сжала зубы, когда игла вошла в вену. Не больно, но противно. Хотя процедура была обычной, она чувствовала себя преступницей. Кровь наполняла пробирку тёмная, тягучая. «Моя кровь, — подумала Алина. — Моя честная кровь. Пусть докажет». — Всё, — врач убрала иглу, приложила ватку, сказала согнуть руку. — Теперь моча. Ходить в туалет при ком-то было унизительно и стыдно. Алина стояла у двери маленькой, стерильно-белой комнаты, сжимая в руках пластиковый контейнер. Внутри всё сжалось, от обиды, от бессилия, от этого холодного, казённого унижения, которое она не заслужила. — Вы должны наполнить до метки, — сказала Люсьен, стоя в углу. Её голос был ровным, профессиональным ни тени смущения или сочувствия. Она просто делала свою работу. — Я не смотрю. Я контролирую процесс. Это разные вещи. «Разные вещи», — мысленно повторила Алина. — «Для тебя, может быть, разные. А для меня унизительные». Она вошла, закрыла за собой дверь. Технически закрыла. Но женщина осталась внутри. Стояла в двух метрах. Алина замерла. Не могла заставить себя начать. — Это стандартная процедура, — напомнила врач. — Не стесняйтесь. Чем быстрее сделаете, тем быстрее уйдёте. Алина сжала зубы. «Ты спортсменка. Ты проходила через всё. Через боль, через падения, через публичность, через ненависть в комментариях. Ты справишься и с этим». Она заставила себя сделать то, зачем пришла. Каждая секунда длилась вечность. Звуки, которые она издавала, казались ей оглушительными, хотя на самом деле их почти не было слышно. Женщина молчала, но Алина чувствовала её присутствие — тяжёлое, немигающее. Наконец всё было кончено. Она поставила контейнер в специальный лоток, вымыла руки, не поднимая глаз. — Всё? — спросила она глухо. — Всё, — ответила врач, забирая образец. — Теперь подпишите документы, и вы свободны. Казалось, всё. Всё закончилось. Алина выдохнула, переступая порог больницы. Холодный воздух ударил в лицо, но это было лучше, чем вонь хлорки. Она уже представляла, как сядет в машину, закроет глаза, и Илья молча повезёт её домой. Подальше от этого места. Подальше от всего. Но не успела она сделать и трёх шагов. — Алина! Алина, сюда! — Девушка, комментарий! Она даже не поняла, откуда они взялись. Будто выросли из-под земли. Десятки людей с камерами, микрофонами, диктофонами. Ослепительные вспышки били прямо в лицо, заставляя щуриться. Кто-то толкнул её плечом, кто-то перегородил дорогу. На девушку чуть ли не налетели все журналисты города. Каждый пихал свой микрофон, а уши болели от количества вопросов. Они звучали одновременно, перекрывая друг друга, сливаясь в один противный, назойливый гул. — Алина, неужели вы правда принимали допинг? — Подскажите, какой комментарий вы можете дать по этому поводу? — Алина, мы вам сочувствуем и верим, что вы ничего не принимали. Последний голос прозвучал фальшиво — приторно-сладко, с нарочитым участием. Алина уже научилась отличать искренность от дешёвого спектакля. Это был спектакль. А потом кто-то перебил: — Это было очевидно, никто не смог бы прыгать четверной аксель в таком возрасте, да ещё и девушка. Слова ударили больнее, чем вспышки камер. Алина сжала кулаки. Ногти впились в ладони даже через перчатки. Судорожно выдохнула, пар облачком вырвался изо рта и тут же рассеялся. «Достали», — пульсировало в висках. — «Главное, не вестись на провокации». Роман оказался рядом мгновенно. Он загородил её собой, широкой спиной, как щитом. Не кричал, не размахивал руками. Просто двигался вперёд, раздвигая толпу, как ледокол. — Никаких комментариев, — сказал он жёстко. — Отойдите. Дайте пройти. Кто-то попытался пролезть сбоку, но Роман перехватил его взглядом, да таким, от которого хотелось исчезнуть. Журналист сдулся и отступил. — Быстро, — бросил Роман Алине, не оборачиваясь. Она почти бежала к машине, чувствуя спиной десятки взглядов. Вопросы всё ещё летели вслед, но она их уже не разбирала. Только белый шум в ушах и одно желание, закрыть дверцу и исчезнуть. Илья уже сидел за рулём, двигатель работал. Он не смотрел на журналистов, только на неё. Как только Алина плюхнулась на сиденье и захлопнула дверцу, машина рванула с места. Роман остался снаружи, что-то говорил прессе, разводил руками, но Алина уже не слышала. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и сжала переносицу. — Ненавижу, — прошептала она. — Как же я их всех ненавижу. Илья молчал. Положил руку ей на колено, такую тяжелую, тёплую и просто держал, пока машина выруливала со стоянки. В зеркале заднего вида толпа журналистов становилась всё меньше. И наконец исчезла совсем. Алина выдохнула. Впервые за последние полчаса. — Уроды, — сказала она уже спокойнее. Илья чуть сжал её колено. — Уроды, — согласился он. Илья вез ее к себе домой. Он не хотел оставлять ее одну после таких обвинений. Не мог. Мысль о том, что она вернется в пустую квартиру, где никто не спросит «как ты», где тишина будет давить не хуже журналистских микрофонов. Эта мысль была невыносима. Он не представлял, что она чувствует. Но до глубины понимал. Видел, как дрожат ее пальцы, сжатые в кулаки. Как она смотрит в окно, но ничего не видит. Как дышит, слишком часто, слишком поверхностно. Ему хотелось отдать ей весь мир, видя такую беззащитную и маленькую. Сильную, но сейчас сломленную. Ту, кто всегда была опорой для других, кто тащила на себе тренировки, ожидания, давление теперь сидела рядом, сжавшись в комок, и не могла ничего с собой поделать. Он припарковался, обошел машину, открыл ей дверь. Она вышла медленно, будто каждое движение давалось через силу. В лифте молчали. Илья держал ее за руку, чувствуя, как холодные пальцы постепенно согреваются в его ладони. Заходя в квартиру, девушка сразу уселась в кресло, закрыв лицо руками. Не разулась. Не сняла куртку. Просто упала в кресло, будто нести себя дальше не было ни сил, ни желания. Илья прошел за ней, присев рядом на корточки. Оказался ниже ее так, чтобы смотреть снизу вверх. — Ну же, маленькая, — сказал он тихо. Чуть убрал ее руки от лица осторожно, боясь сделать больно даже таким прикосновением. — Посмотри на меня. Она подняла на него свой взгляд. Полный боли. Полный слез и отчаяния. Глаза, которые он привык видеть горящими азартом, злостью, смехом, любовью. Сейчас в них было только одно — боль. Он выдержал этот взгляд. Не отвел глаз. Не испугался. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Слышишь? Это самое банальное, что можно сказать, я знаю. Он усмехнулся краешком губ. — Но я уверен, что так будет. Ты сильная и без допинга. Ты его не принимала, и мы все это знаем. Ты докажешь всем, что сильная и без него. И им будет стыдно. Она моргнула. Одна слеза скатилась по щеке, потом вторая. — Тебе завидуют, — продолжил он, не отводя взгляда. — Твоей красоте. Твоей силе. Твоему вниманию. То, что ты делаешь, никто не делает. И это всех раздражает, Алиш. Он нечасто называл ее так. «Алиш». Только в самые важные моменты. Когда слова были слишком тяжелыми, а чувства слишком большими. Алина всхлипнула, но не отвела глаз. — Я не видел еще таких людей, — сказал он. — Таких внутренне ахуенных. Она почти улыбнулась. — И я рад, что я сейчас здесь, с тобой, — он взял ее руки в свои, сжал. — Потому что ты нужна мне. Не потому что ты чемпионка и прыгаешь аксель. А потому что ты — это ты. Он замолчал. Просто смотрел на нее, держал ее руки и ждал. Алина выдохнула длинно, дрожаще, будто выпускала из себя весь тот страх, что скопился за день. — Илья, — прошептала она. — М? — Обними меня. Он не заставил себя ждать. Поднялся с корточек, подхватил ее на руки, легко, будто ничего не весила и сел в кресло вместе с ней, усадив к себе на колени, прижав так, что не осталось ни миллиметра между ними. Она уткнулась носом ему в шею и замерла. Плечи ее вздрагивали — она плакала. Молча, без звука, только горячие слезы падали ему за воротник. Илья гладил ее по спине, по волосам, что-то шептал — неважно что, важно как. Тихо, спокойно, ровно. — Илюш.. — М? — Меня не будет там, с тобой, на Олимпиаде, — сказала Алина тихо. Они всё ещё сидели в кресле, она у него на коленях, он обнимал её так, будто боялся, что она растворится. Слёзы уже высохли, осталась только тяжесть где-то в груди и эта пугающая, высасывающая усталость. — Но я всегда рядом здесь. Она подняла руку и ткнула пальцем в место, где бьётся его сердце. Прямо в грудь. Через свитер, через кожу, туда, где он сам чувствовал каждый удар, особенно когда рядом была она. — Я очень хотела быть рядом, — продолжила она, и голос её чуть дрогнул. — Потому что знаю, как это важно. Алина прикрыла веки, сдерживая слёзы. Не сейчас. Она уже наплакалась. Сил больше не было. — Прости, что не получилось. Илья молчал секунду. Смотрел на неё, на её опущенные ресницы, на сжатые губы, на то, как она кусает их изнутри, чтобы не разреветься снова. — Ну ты чего, кнопка? — сказал он, и голос его был таким тёплым, таким родным, что у неё внутри всё перевернулось. — Не вздумай себя винить. Он чмокнул её в щёку, так громко, по-дурацки, так, что она почти улыбнулась. — Я тоже рядом, здесь. И он ткнул пальцем в ответ. Туда, где под рёбрами, где бьётся её сердце. Аккуратно, почти невесомо. Но так, что она почувствовала. — Поэтому не раскисай, — сказал он твёрдо. — И дождись результатов. Тебе ещё Олимпиаду выигрывать. Она усмехнулась. Первый раз за этот бесконечный день. — Олимпиаду, — повторила она, качая головой. — Ты говоришь так, будто это прогулка в парке. — Для тебя да, — ответил он без тени сомнения. — Ты там всех порвёшь. Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. На его твёрдую челюсть, на спокойные глаза, на лёгкую улыбку, которая пряталась в уголках губ. — Ты правда в это веришь? — Правда, — сказал он. — Потому что знаю тебя. Алина вздохнула. — Ладно, — сказала она. — Уговорил. Выиграю. — Вот и молодец, — он поцеловал её в макушку. — А теперь давай есть чего-нибудь. У меня в холодильнике… даже не знаю что. Но что-то там точно было. — Сосиски? — предположила она. — Возможно, — серьёзно ответил он. — Исторические. Которые ещё до нас тут жили. Она рассмеялась. Негромко, но настояще. — Ты ужасен. — Зато ты улыбаешься, — парировал он, вставая и подхватывая её на руки.

***

Илья приехал к ней перед отъездом. Сказать «пока». Обнять. Увидеть. Они стояли в прихожей её квартиры — чемодан уже был собран и стоял у двери, напоминая о том, что время не ждёт. Алина всё ещё была в домашнем свитере, слишком большом, с закатанными рукавами. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо бледное, под глазами тени, дни ожидания результатов вымотали её сильнее любой тренировки. Но она держалась. Для него. Для себя. — Илюш, я буду скучать, — сказала она, обнимая его крепко, целуя в щёку. Коротко, но так, что он почувствовал тепло её губ даже сквозь холодную кожу. Он обнял в ответ сильнее, чем обычно. Прижал к себе, уткнулся носом в её макушку, вдохнул запах её шампуня, который так полюбил за эти месяцы. — Я тоже буду скучать, — ответил он тихо. — Очень. Она отстранилась чуть-чуть, заглянула ему в глаза. В её взгляде было столько всего, тревога, любовь, надежда, страх. Но она улыбнулась. Ради него. — Прошу, пиши, — сказала она твёрдо. — И не сомневайся в себе. Ты сильный. Она ткнула пальцем ему в грудь, как тогда, в кресле, только теперь наоборот. — На командник не вздумай все силы отдавать. Можешь вообще нихера не делать. Илья усмехнулся. — Нихера не делать? Меня папа убьёт. — Папа переживёт, — отрезала Алина. — А ты мне нужен целым. Твоя личная программа важнее. Командник — это... это просто командник. Она говорила быстро, будто боялась, что не успеет сказать всё. Будто от этих слов зависело, как он будет там, без неё. — Я всегда рядом, помни, — она снова ткнула пальцем в его сердце. — Здесь. Илья накрыл её ладонь своей, прижал к груди. — Помню, — сказал он. — Не забыл. Они стояли так несколько секунд, рука на руке, сердце под сердцем. — Слушаюсь, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучало что-то мальчишеское, почти озорное, несмотря на тяжесть момента. — Буду писать. Буду беречь силы. Буду помнить, что ты рядом. — И не дёргайся там без меня, — добавила она. — А вот это вряд ли, — честно признался он. — Но постараюсь. Она шлёпнула его по плечу. — Дурак. — Твой дурак, — поправил он. Алина закатила глаза, но улыбнулась. — Езжай уже, — сказала она. — А то сейчас разревусь, и ты опоздаешь на самолёт. — Не опоздаю, — ответил он. — Но лучше я правда поеду. Илья уже собирался открыть дверь, берясь за ручку чемодана. Колесико тихо стукнуло о порог, ещё секунда, и он вышел бы в подъезд. Сказал бы «пока» через закрытую дверь. Уехал. Улетел. Но резкий голос заставил его замереть. — Подожди. Не дав ему до конца повернуться, она впилась в его губы так, будто ждала этого всю жизнь. Руками ухватилась за его плечи, закинув на шею и чуть привстала на носочки. Илья не ожидал. На секунду растерялся, руки ещё тянулись к чемодану, в голове крутился список «взять-не-забыть-сделать». Но это длилось ровно мгновение. А потом он бросил чемоданы. Они грохнули об пол, один, второй, но он даже не услышал. Всё, что было вокруг, перестало существовать. Только она. Только её губы, её дыхание, её руки, которые вцепились в его куртку так, будто он собирался уплыть, а она последний якорь. Он обнял её, притягивая ближе. Так близко, как только возможно. Одной рукой обхватил талию, второй запустил в копну её волос, мягких, спутанных, пахнущих домом. Его пальцы зарылись в них, придерживая голову, углубляя поцелуй. Она выдохнула ему в губы коротко, почти беззвучно, но он услышал. И ответил тем же тяжело, жадно, будто воздух был только в ней. Алина сжала пальцы на его плечах, почти до боли. Вцепилась, как будто хотела запомнить, как он чувствуется под её руками. Как напрягаются мышцы. Как бьётся сердце, слишком быстро, слишком громко. Илья отстранился первым. Не потому, что хотел. А потому, что иначе они так и стояли бы здесь до завтра, а самолёты, к сожалению, не ждут. Он прижался лбом к её лбу. Закрыл глаза. Они дышали одним воздухом — сбивчиво, прерывисто, вместе. — Я позвоню, как сяду в самолёт, — сказал он. — Конечно, и когда приземлишься. — Обязательно. Она отпустила его не сразу, пальцы разжались медленно, будто не хотели подчиняться. Илья подхватил чемоданы, открыл дверь, сделал шаг. — Илья, — окликнула она. Он обернулся. — Побеждай. Она стояла на пороге растрёпанная, с припухшими от поцелуя губами, с блестящими глазами. Красивая. Своя. Его. — Для тебя, — сказал он. И вышел. Дверь закрылась. Алина прислонилась к ней спиной, прижала ладонь к губам, там ещё оставалось его тепло. Закрыла глаза и выдохнула. А в лифте Илья смотрел на своё отражение в зеркальной двери и улыбался как дурак. Потому что она была права. Он всё сделает. Для неё.