Глава 17. Тягость

Она летела сквозь ночь, а время тянулось как резина. Соседи по салону спали, кто-то под храп, кто-то под тихое посапывание, укрывшись пледом. Стюардессы уже в третий раз проходили с водой и соком, но Алина отказывалась, не чувствуя ни жажды, ни голода. Только пустота внутри и тянущая боль в груди. Весь полёт девушка не смогла сомкнуть глаза. Ночные рыдания очень сказались на ней и сейчас особым образом выделялись на лице. Опухшие глаза, как будто она пила всю неделю не просыхая, красные щёки, ещё не до конца отошедшие от солёной воды, чуть припухлые, с ранами губы, от бесконечных прикусываний в попытке сдержать очередные порывы слез. Она смотрела в иллюминатор на чёрное небо и редкие огни внизу. Города, которые проплывали под крылом, и думала об одном: как он там? Что с ним? Почему молчит? — Татьяна Валерьевна, что с Ильей? — Он не выдержал давления.. занял не то место, на которое рассчитывал.. — Почему.. — она схватилась за волосы. — Почему он ничего не сказал? — Он не хотел тебя грузить. Ты и так ждала результаты, боялась, переживала. Он решил, что справится сам. — Идиот, — прошептала Алина. — Идиот! Она вскочила, прошлась по комнате, сжала кулаки. — Он не берёт трубку? Не отвечает? — Выключил телефон. Я говорила с ним после проката. Сказал, что ему нужно побыть одному. — Одному? — Алина остановилась, повернулась к Татьяне. — Сейчас ему нужнее всего — быть не одному. Как он не понимает? Татьяна посмотрела на неё долгим, усталым взглядом. — Он боится, что ты увидишь его слабым. Что разочаруешься. Алина замерла. Потом медленно выдохнул и в этом выдохе была вся её боль. — Разочаруюсь? — переспросила она тихо. — В нём? Да я… я никогда. Слышите? Никогда. Всё казалось бессмысленным. Результаты, чистая проба, Олимпиада — всё это вдруг потеряло цвет. Стало плоским, ненастоящим. А больше всего било то, что Илья не поделился с ней. Не рассказал. Да, возможно, он не хотел, чтобы это сказалось на ней. Боялся, что её и без того шаткое состояние рухнет окончательно. Но он знает, как ей важно всё, что связано с ним. Каждая боль, каждое сомнение, каждая победа и каждое поражение. Она хотела быть рядом. Делить пополам. А он закрылся. Исчез. Она звонила ему всю ночь и писала. Но телефон был отключён. Сначала просто не отвечал. Гудки, потом сбросы, а через час голос сообщил: «Абонент временно недоступен». Она представила, как он лежит где-то в номере Олимпийской деревни, смотрит в потолок и слышит вибрацию, но не берёт. Или хуже, нарочно выключил телефон, чтобы не слышать. Самолёт пошёл на снижение. Алина пристегнула ремень, поправила волосы, бесполезно, они всё равно торчали в разные стороны. Посмотрела на себя в зеркало телефона. Ужас. Просто ужас. Но ей было плевать. Главное — найти его. Посмотреть в глаза. Ударить по плечу за то, что не сказал. А потом обнять так, чтобы он понял: никуда она не денется. Ни после победы, ни после падения. Самолёт коснулся взлётной полосы. Алина выдохнула, первый нормальный вдох за последние несколько часов. Дорога до Олимпийской деревни тянулась сквозь вату. Алина сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают чужие улицы, незнакомые вывески, люди, которые никогда не узнают, что у неё внутри. Всё было серым: небо, дома, асфальт. Или это у неё в глазах поселилась серая пелена. Поездка прошла словно в тумане. Девушке было глубоко и сильно, куда её везут. Алина не развалилась. Но и не собралась. Она сжимала в руке телефон, чёрный холодный прямоугольник, который молчал уже несколько часов. Экран загорался каждые пять минут: она проверяла, не пришло ли сообщение. Пусто. Ни одного уведомления. Илья словно провалился сквозь землю. Они проехали через КПП — охранник сверил документы, что-то сказал по рации, махнул рукой. Деревня открылась перед ними: аккуратные домики, флаги всех стран, спортсмены в ярких куртках, кто-то идёт с рюкзаком, кто-то смеётся в компании. Жизнь кипела. Олимпиада. Алина чувствовала себя призраком. Она здесь, но не здесь. — Алина! — послышалось в стороне, и на неё тут же налетели подруги, чуть ли не сбивая с ног. Соня первой вцепилась в неё мёртвой хваткой, обхватила за плечи, прижала так, что затрещали кости. — Наконец-то ты тут! Как мы скучали! — голос её звенел, и Алина почувствовала, как по щеке скатилась чужая слеза. — Наша чемпионка приехала побеждать? — Алиса уже отбирала у девушки сумку, помогая, хотя Алина не просила. Просто взяла и понесла, как само собой разумеющееся. Алина открыла рот, чтобы сказать что-то тёплое, обрадоваться, спросить, как они, но из горла вырвалось другое: — А где Илья? Вопрос вылетел сам собой. Это единственное, что было в голове. Единственное, ради чего она сюда летела. Единственное, что не давало спать, есть, дышать. Настроение в компании поникло моментально. Соня отпустила её, отвела взгляд. Алиса замерла с сумкой в руке. Изабл, которая открывала бутылку с водой, закрутила крышку обратно, не сделав ни глотка. Все девушки были безумно расстроены за друга — это читалось на их лицах, в сжатых губах, в том, как они переглядывались, решая, кому говорить. — Алин, — начала Эмбер осторожно, запнулась, боясь реакции. — Он у себя. Но он сказал… Она замолчала. Сжала пальцы в кулаки. — Сказал, чтобы ты не приходила к нему. Алина замерла. Слова упали в тишину тяжёлыми камнями — бух, бух, одно за другим. Не приходила. К нему. Он сказал. — Дурак, — вырвалось у Лью, и она тут же прикрыла рот рукой, испуганно округлив глаза. Но было поздно, слово повисло в воздухе, честное, грубое, правильное. Алина усмехнулась. Криво, горько, но усмехнулась. Потому что Лью была права. Потому что Илья — дурак. Самый большой дурак на этой Олимпиаде. — Не вешай нос! — Лью, видимо, решила, что пауза затянулась, и хлопнула в ладоши, разгоняя тяжесть. — Погнали, мы тебе щас тут всё покажем. Вечером тренировка, идёшь? — Конечно, иду, — ответила Алина, заставляя себя переключиться. — Нужно опробовать новый лёд. — Кстати, приехала Аделия из России, — оживилась Лью, открывая наконец бутылку. — Мы с ней уже пересеклись. Такая милашка. — Да, тебе надо будет с ней тоже познакомиться, — добавила Алиса, подхватывая сумку на плечо. — Она будет завтра на тренировке. Алина кивнула, хотя мыслями была далеко. Заходя на тренировочный лёд, девушка уже слышала гул трибун и крики фанатов. Олимпийская арена жила своей жизнью — даже тренировочные прокаты собирали зрителей, жаждущих увидеть будущих чемпионов. Алина немного помахала рукой, приветствуя, и сразу подъехала к тренеру. Возле Романа уже стоял Рафаэль. Пришедший тоже на её тренировку, чтобы если что помочь. Особенно с акселем. Арутюнян улыбнулся ей коротко, профессионально, без лишних эмоций. Кивнул. Она кивнула в ответ. — Сейчас ничего сложного не делаем, — сказал Роман, поправляя планшет. — Раскатывайся, тройные. Всё как всегда. Как почувствуешь, что готова — подъедешь. — Поняла. Девушка оттолкнулась, проезжая по льду. Миланский лёд был твёрдым, не таким, как дома, не таким, как на прошлых соревнованиях. Но девушке нравилось. Чёткий, звонкий, он давал хороший выезд, если не ошибаться с ребром. Она старалась отогнать ненужные мысли, погрузиться в тренировку с головой, чтобы мысли не дали ей себя забрать. Однако получалось с трудом. Глаза сами искали кого-то на трибунах. В коридорах. У бортика. Глупо… он был не здесь. Он сидел в номере, выключив телефон, и, наверное, смотрел в стену. А она каталась. Делала вид, что всё нормально. Попрыгав удачные тройные, риттбергер, сальхов, флип, Алина подъехала к бортику. Дыхание ровное, пульс спокойный. Тело слушалось. Это радовало. И пугало одновременно. Будто она могла развалиться в любой момент, если отпустит контроль. — Можешь переходить на четверные, — Роман чуть улыбнулся краешком губ. — По рейтингу сложности. Кивнув в ответ, девушка вздохнула. Улыбаться сил не было. Да и настроения тоже. Она отъехала, развернулась, набрала скорость. Заходя на четверной тулуп, самый простой из четверных, самый надёжный, она чисто выехала. Хорошо. Тело помнило. Тело не подводило. Тройной аксель тоже не доставил никаких проблем. Девушка сделала его пару раз — высокий, мощный, с отличным приземлением. Рафаэль одобрительно хмыкнул за спиной. Роман записал что-то в планшет. — Аксель в четыре оборота? — спросил Арутюнян, когда Алина снова подъехала. Она посмотрела на него. На Романа. На лёд. На трибуны, где развевались флаги. — Нет, — сказала она. — Сегодня нет. Роман понимающе кивнул. — Отдохни. Вода. Алина взяла бутылку, сделала глоток. Вода была тёплой, противной, но горло промочила. Посмотрела на часы над ареной. Тренировка почти закончилась. — Ещё дорожку шагов? — спросила она. — Не надо, — ответил Роман. — Собирайся. С перелета нагрузки сильные не нужны. Она кивнула. Подъехала к выходу, сняла коньки, надела защиту на лезвия. Механические движения, как много лет подряд. Только сейчас они не успокаивали. Не отключали голову. — Ты сегодня какая-то... — начал было Рафаэль, но Алина перебила: — Устала. Долгий перелёт. Всё нормально. Он не поверил, но спорить не стал. Только пожал плечами и отошёл к бортику, где его ждала сумка. Алина надела куртку, взяла сумку. Посмотрела на лёд, чистый, залитый, готовый к битвам. — Алина, — окликнул Роман. Она обернулась. — Не дави на себя. Он справится, а ты не должна зацикливаться на этом, чтобы не разрушить то, что строила. Этого он не переживет точно. — Я знаю, — ответила она. — Стараюсь. Она вышла из зоны катка, прошла по коридору, свернула к выходу. — Пристали блять, как будто сама не в курсе, как это мешает. — пробурчала девушка покрепче ухватывая сумку. Было отчаяние, пришла злость. На себя, за бездействие, на Илью, за отстранение, на всю эту Олимпиаду, за то что разрушает чужие жизни. Не сдержавшись девушка достала мобильник и набрав нужный номер, приложила к уху. — Соня, в каком номере Илья? — 334, ты уверена? Он же просил… — Абсолютно. Она зашла в свой номер. Маленькую, но уютную комнату в Олимпийской деревне, где уже ждали разложенные вещи и аккредитация на кровати. Бросила сумку на пол, даже не глядя, куда та упала. Всё тело ныло от напряжения, от перелёта, от этой проклятой недели, которая выжала её досуха. Нужно было зайти на ужин. Командный ужин, где все свои, где можно ненадолго забыться, посмеяться, сделать вид, что всё нормально. А после него — пойти туда, куда она хотела с самого момента, как ступила на эту землю. К нему. Алина стянула куртку, бросила на стул. Разделась, не глядя в зеркало, не хотела видеть своё опухшее лицо, красные глаза, следы от слёз, которые всё ещё не сошли. Прошла в душ, включила воду, горячую, почти обжигающую. Стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась собрать себя по кусочкам. Страх сковывал. Парализовал. Что сказать? Как поддержать? А если он её оттолкнёт? Если посмотрит своими уставшими, пустыми глазами и скажет: «Уйди, я не хочу тебя видеть»? Она представила это и внутри всё оборвалось. Но следом пришло другое. Упрямое. Глубокое. Ну и пусть. Она останется. Она не бросит его. Алина выключила воду, завернулась в полотенце. Вытерла зеркало от пара и посмотрела на себя. Бледная, худая, под глазами тени. Но взгляд живой. Тот самый, который помогал ей подниматься после падений. Она оделась быстро, джинсы, мягкий свитер, тот самый, который он любил. Волосы расчесала, оставив распущенными. Чуть румян, чтобы не выглядеть совсем больной. Губы блеском. Тушь. Схватила телефон, карточку от номера и вышла из комнаты. На ужине уже собралась вся сборная. Длинные столы, пластиковые подносы, привычный гул голосов. Спортсмены обсуждали тренировки, шутили, кто-то смотрел в телефон, кто-то клевал носом. Ильи, конечно, не было. Алина окинула взглядом зал, пустое место за столом команды США говорило громче любых слов. Она взяла себе немного риса с курицей, сок, есть не хотелось, но надо было, и уселась рядом с Изабо, которая уже дремала, подпирая лицо рукой. Американка сегодня выложилась на тренировке, и теперь её веки слипались прямо над тарелкой с пастой. — Изабо, ты сейчас тут уснешь, — усмехнулась Эмбер, садясь напротив. — Отстаньте, — буркнула Изабо, не открывая глаз. — Я устала. У нас тут тренировки как марафон. — Это база, — вставила Лью, пододвигаясь ближе к Алине. — Алин, ты как? Ешь хоть. Алина послушно отправила в рот кусочек курицы, сухой, безвкусный. Прожевала, проглотила. — Нормально, — ответила она. — Врёшь, — тихо сказала Алиса так, чтобы только она услышала. Алина не стала спорить. Посмотрела на часы над дверью столовой. Семь вечера. Через час — самое время. Или раньше. Или прямо сейчас, но нужно было дождаться, когда в коридорах станет тише. — Ты к нему пойдёшь? — спросила Соня, подсаживаясь с другой стороны, к их столику. — Да, — коротко ответила Алина. — Он в 334, — напомнила Эмбер. — Если что, мы рядом. Только крикни. Алина усмехнулась. — Думаете, он убьёт меня? — Думаем, он убьёт себя, если ты не придёшь, — серьёзно сказала Эмбер. — Мы пытались поддержать, но ты сама понимаешь… За столом повисла тишина. Изабо приоткрыла один глаз, посмотрела на Алину, потом снова закрыла. — Ты конечно в СМИ не заходишь, — сказала она тихо, чтобы никто лишний не слышал. — Но там тебе многие поддерживают. Алина хмыкнула. — Хотя больше внимание нашему квадбогу уделено, — добавила Эмбер, имея в виду Илью. — Но тебя не забыли. Вам даже совместные видео делают. О том, как вам тяжело. — Да насрать на видео, — отрезала Алина, прокручивая в руках стакан с соком. — Ужасная Олимпиада. — Не будь такой пессимисткой, — Лью легонько толкнула её плечом. — Тебе ещё надо своё откатать. — Знаю… — Алина выдохнула. — Знаю. Она замолчала, уставившись в стол. Рис с курицей остыл, сок почти допит. Гул голосов вокруг казался далёким, ненастоящим. — Ты боишься? — спросила Изабо, беря её за руку под столом. — Не того, что не откатаю, — призналась Алина. — Я боюсь, что выйду на лёд, а мысли будут не о прыжках. Будут о нём. — Тогда не думай о нём, — сказала Алиса. — Думай о себе. Он мужик, перетрёт. Алина посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты никогда не любила, да? Алиса хотела огрызнуться, но посмотрела на на Эмбер, на Изабо и промолчала. Потому что все знали: любила. И до сих пор не отошла. — Ладно, — сказала Алина, вставая. — Пойду. — Прямо сейчас? — удивилась Эмбер. — Да. Не могу больше ждать. Она взяла поднос, отнесла на ленту возврата, накинула куртку. Подруги смотрели ей вслед, кто с тревогой, кто с надеждой, кто с завистью к её смелости. — Держись там, — крикнула Лью. Алина обернулась на секунду, кивнула и скрылась за дверью столовой. Коридоры Олимпийской деревни тянулись бесконечно. Она шла быстрым шагом, почти бежала. Боялась, что если остановится, то развернётся и убежит. В лифте зажмурилась, пересчитывая этажи. Подняла руку и постучала. Три раза. Коротко. Твёрдо. Тишина. Она постучала снова. Сильнее. — Илья, открывай. Я знаю, что ты там. Ни звука. Только вентиляция гудела где-то под потолком. — Я не уйду, — сказала она в дверь. — Можешь не открывать, но я буду стоять здесь, пока не вызовут охрану. И тогда будет ещё больше шума. Пауза. Секунда. Другая. А потом щёлкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. В проёме его рука, край футболки, часть лица. Бледного, осунувшегося, с красными глазами. — Зачем ты пришла? — голос хриплый, чужой. Она не отступила. — Впусти меня. Алина навалилась на дверь плечом, пытаясь протиснуться в номер. Не агрессивно, но настойчиво. Как будто от этого зависела её жизнь. — Я просил тебя не приходить, Алина, — голос Ильи дрожал. Казалось, ещё минута и он не выдержит. Сломается прямо здесь, на пороге, перед ней. — Неужели ты думал, что я буду тебя слушать? — она чуть усмехнулась, хотя внутри всё кипело. — Ты думаешь, я считаю тебя слабым? Она замолчала на секунду, давая ему время. — Хочешь продолжить откровения в коридоре? — её голос стал тише, но твёрже. — Чтобы все услышали? Чтобы мимо ходили спортсмены, волонтёры, тренеры? Чтобы завтра в новостях написали: «Наша парочка устроили сцену в Олимпийской деревне»? Илья молчал. Она чувствовала его колебания, через дверь, через щель, через то, как он тяжело дышал. — Впусти меня, — повторила она. — Пожалуйста. Он медленно приоткрыл дверь. Шире. Ещё шире. Впуская её в свою тёмную обитель, где только тусклый ночник у кровати немного горел, отбрасывая жёлтые блики на стены. Алина вошла. Дверь за ней закрылась тихо, почти беззвучно. Она остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Комната была такой же, как её стандартный номер, минимум мебели, максимум пустоты. Но здесь всё было пропитано им. Его запахом. Его болью. Вид у него был… не очень. Волосы растрепаны, чёлка лезла в глаза. Лицо опухшее, то ли от слёз, то ли от бессонницы, то ли от того, что он перестал следить за собой. Глаза красные, пустые, смотрели куда-то сквозь неё. Сам вялый, будто из него выкачали всю энергию, оставив только оболочку. Футболка мятая, джинсы низко на бёдрах. Казалось, он даже не раздевался, просто рухнул на кровать и так и лежал. Алину тянуло на слёзы. Вид его, такого беззащитного, разбитого, потерянного, разрывал сердце. Она видела Илью разным: победителем, триумфатором, уверенным, смеющимся, злым, уставшим после тренировок. Но таким — никогда. Она не сдержалась. Поддалась порыву, тому, что жило внутри все эти дни, что гнало её через океан, что стучало в висках: «Будь рядом. Не отпускай. Спаси». Алина шагнула вперёд и обняла его. Крепко. Намертво. Вцепилась в его плечи, прижалась всем телом, уткнулась носом куда-то в ключицу. Он стоял как каменный, не двигался, не дышал, не отвечал. Но она чувствовала, как бьётся его сердце, слишком быстро, слишком громко. — Как ты мог подумать, что я считаю тебя слабым? — её голос дрожал, но она не плакала. Не сейчас. — Да ты самый сильный из всех, кого я видела! Она отстранилась чуть-чуть, заглянула ему в лицо. Он не смотрел на неё, в сторону, в пол, в стену. Куда угодно, только не в её глаза. — Ты думаешь, ты нужен мне, потому что прыгаешь четверной аксель? — продолжила она. — Или потому что ты бог четверных? Или может, потому что ты стабильно забираешь золото на протяжении нескольких лет? Она сглотнула, ком в горле мешал говорить, но она не остановилась. — Нет, Илья. Я с самого детства с тобой на катке. Её голос стал тише, но твёрже. — Я видела, как ты падаешь. Видела, как тебе было плохо. Твои слёзы. Твою радость. Я видела тебя разным. После побед и после поражений, после удачных прокатов и после тех, о которых хочется забыть. И это не вызвало во мне отвращения. Или отвержения. Или ещё чего-нибудь. Она взмахнула руками, будто отбрасывая в сторону все его сомнения. — Ты дорог мне безумно. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Ты помогаешь мне тем, что рядом. И в такой тяжёлый период для тебя... — её голос сорвался, но она справилась. — Ты не позволяешь быть рядом мне? Илья молчал. Стоял, опустив руки, и смотрел в пол. Но его дыхание стало прерывистым? она слышала, как он пытается держаться. — Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — наконец выдавил он. Голос чужой, хриплый, будто он не говорил несколько дней. — Сломанным. Ничтожным. — Сломанным? — переспросила Алина. — Ничтожным? Ты упал. Один раз. На Олимпиаде. Это не слабость, Илья. Это... Она не нашла слова. Просто прижалась губами к его лбу. — Я упал не потому, что разучился прыгать, — сказал он глухо, глядя в пол. — Я вышел на лёд и понял: все ждут. Тренеры, федерация, пресса, страна. Все эти годы они смотрели на меня и говорили: «Ты должен». Я вышел, и тишина перед стартом была такой громкой, что она раздавила меня. Алина молчала. Слушала. — Я знал, что не имею права на ошибку. Что каждый мой прыжок, каждый выезд под микроскопом. И я… я не выдержал этого веса. С первого прыжка. Не нога подвела. Не техника. Голова. Сердце. Я просто не справился с тем, что от меня ждут идеала. А потом программа посыпалась, потому что внутри посыпался я. Он замолчал. Дрожал. — Ты не должен был нести это один, — тихо сказала Алина. — Никто не должен. — Я думал, я сильный. — Ты сильный. Но сильным не запрещено падать. Сильным запрещено не вставать. Она взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Ты встал. Ты доехал программу. Ты не сбежал со льда. Это уже победа. — Смешная победа, — горько усмехнулся он. — Нет. Настоящая. Самая настоящая. Она поцеловала его в уголок губ. Потом в другой. — Я люблю тебя… — решилась. — Не за прыжки. Не за медали. За то, что ты есть. Даже разбитый. Даже упавший. Он всхлипнул тихо, почти беззвучно. И обнял её так, будто она была единственным, что удерживало его на земле.