Глава 19. Легкий мандраж

— Жри, сказала! — Алина поймала Илью у дивана и упрямо впихнула бутерброд почти в самые зубы. — Илья, не доводи до греха, ей-богу. Он перехватил её запястья, но она всё равно нависала сверху, коленом упершись в диван, и её растрёпанный хвост щекотал ему щёку. — Я кушал уже! — блондин еле сдержал смех, аккуратно отводя её руки. Умиляло всё: и сердито сведённые брови, и то, как она хмурилась, превращая глаза в грозные щёлочки. — Ври больше. Алина даже не подумала отступать. Она чувствовала ладонями его сопротивление, но сильнее налегала корпусом. Знала: он опять гоняет пустой, на одном кофе и сигаретах, не спит толком. Слова не помогут — придётся брать нахрапом. — Ладно! Всё, сдаюсь, — выдохнул он, роняя руки и позволяя ей торжествующе поднести хлеб к самым губам. — Но если я не прыгну аксель — пеняй на себя. Он с хрустом откусил, дожёвывая уже с набитым ртом, а она, прищурившись, переложила остаток ему прямо в ладонь и для верности ткнула пальцем в грудь. — Чтобы все до крошки! — улыбнулась Алина во весь рот, победно сверкнув зубами, но продолжая сверлить его взглядом. — И не смотри на меня так. Будешь себя мучить — я тебя с кашей догоню. И не посмотрю, что ты там чемпион. Илья, жуя, стряхнул крошки с её рукава и тихо фыркнул. Воевать с ней было бесполезно, да и не хотелось. Илья закатил глаза, откусывая ещё, но жевал теперь машинально, почти не чувствуя вкуса. Она правда хотела как лучше. И она знала. Знала про его состояние, про то, как ему хреново, про то, как он старательно держит лицо. А ему было отвратительно — никогда ещё лёд не вызывал такой глухой, тошнотворной пустоты. Он проебал. И каждый день всё вокруг било в эту точку, напоминало. СМИ разрывались, внимания проигравшему доставалось, казалось, больше, чем победителю, и от этого мутило ещё сильнее.  На днях журналюги просочились прямо к номерам — ребята просто ахуели от такой наглости. Какой-то репортёр уже тянул микрофон, пытаясь втиснуться с вопросом, и Алина вызвала охрану мгновенно, а потом отчитала персонал так, что у самой дрожали руки. Она тогда искренне испугалась. За него. Это был... ужас в чистом виде. После того случая его не оставляли одного ни на минуту, а телефон проще было выбросить. Он слушал Алину, понимал, принимал её опеку и был благодарен до спазма в горле. Она жертвовала сном, делами, собственным временем — лишь бы он не тонул в одиночестве. Даже когда давала побыть одному, всё равно оставалась рядом — бесшумной тенью за стенкой, сообщением «я здесь», которое не требовало ответа. Он и сам не понял, когда её стало так много, когда она так плотно вросла в его жизнь и стала незаменимой, болезненно дорогой. Илья медленно дожевал, стряхнул крошки с пальцев и поймал её взгляд — всё ещё строгий, но с тёплой тревогой на дне. Несмотря на собственный провал, он желал ей только золота. Чистейших прыжков, идеального акселя. Он гордился ею до щемящей нежности в груди и не хотел, чтобы из-за него она тратила силы на чужие переживания вместо своей победы.

***

Блондин смотрел на неё и просто не находил слов. Сегодня она выиграла короткую программу — выгрызла, вытащила на зубах, первая по итогам, — и первым делом примчалась к нему. Не принимать поздравления, не позировать для камер, не дышать в микрофон о счастье. А кормить его дурацкими бутербродами. — Ты чего? — спросил он хрипло. — Ты выиграла короткую, а первой побежала ко мне. Почему? Алина улыбнулась мягко, чуть устало и положила горячую ладонь ему на щёку. Провела большим пальцем по скуле, будто стирая невидимую грязь. — Ты важен для меня. Поэтому я с тобой. Он замер. Она говорила спокойно и просто, как о чём-то само собой разумеющемся. А у него внутри что-то сжалось и отпустило одновременно. — Мне кажется, когда я катала короткую, даже не до конца понимала, что это реально соревнования, главный старт, надо рвать, — Алина чуть качнула головой, будто всё ещё не верила. — Всё как в тумане. Может, это и к лучшему: не успела накрутить себя, ноги сами всё сделали. И я первая. — она на секунду замолчала, а потом выдохнула почти с детским удивлением: — Первая, представляешь? — Ты невероятная умничка. Просто лучшая. — голос у Ильи сел, и он стиснул её в объятиях резко, порывисто, зарываясь носом в растрёпанные после выступления волосы. От неё пахло льдом, морозной свежестью и едва уловимо сладким шампунем. — Я так горжусь тобой. И это не «повешу медаль на шею заранее», нет. Я правда верю. Потому что знаю, какая ты сильная. Ты сильнее всех, кого я видел. Он отстранился ровно настолько, чтобы поцеловать её в губы почти невесомо, и взъерошить волосы ладонью. Она зажмурилась от удовольствия, а потом вдруг хихикнула, вспомнив что-то. — Ами Накаи такая классная... — Алина прикусила губу, и глаза у неё загорелись тем особым азартом, который появлялся всегда, когда речь заходила о ком-то, кого она искренне уважала. — Она не просто прыгает тройной аксель, это надо видеть, как легко она его выезжает. И при этом до безумия милая! Подошла ко мне после проката, сказала что-то на ломаном английском, улыбалась так, что щёки круглые стали как у хомяка. Тебе надо с ней пообщаться, честно. Она такая же крутая, как Каори. Ты оценишь. Илья кивнул. Разумеется, он подойдёт, конечно, пообщается. Он сделает всё, что угодно, — лишь бы Алина улыбалась, лишь бы она была счастлива, лишь бы этот свет в её глазах не гас. — Договорились, — сказал он, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо. — А теперь рассказывай всё по порядку: как заходила, что чувствовала, что тренер кричал. Хочу знать каждую секунду.

***

Короткая программа и правда пролетела как одно смазанное мгновение. Алина помнила только обрывками: разминка — кровь гудит в ушах; наставления Романа — отрывистые, точные, прямо в лицо перед выходом; улыбка Рафаэля у бортика — тёплая, уверенная, почти отцовская. Сам прокат — почти ничего. Тело делало всё само, на автомате, на мышечной памяти, вколоченной годами. Очнулась она уже в kiss&cry — мягкий диван, плюшевый медведь на коленях, и на табло яркая, слепящая цифра 1. 91,5 балла за короткую. Мировой рекорд. Ей хлопали, что-то кричали, обнимали, а она сидела и почти не слышала. Слишком ненужными казались эти баллы, слишком простыми. Не про них сейчас. В груди распирало не от гордости за цифры — от острого, почти болезненного желания увидеть его. Обнять. Прижаться щекой к груди, почувствовать, как его руки смыкаются на спине, услышать привычное «моя умница». Зарыться носом в его свитер, вдохнуть запах, и чтобы мир за пределами этого объятия просто исчез. Как только объявили итоговые результаты, она сорвалась с места. Даже коньки до конца не переобула — так и бежала по подтрибунке в чехлах, хлопающих по полу, лавируя между волонтёрами и тренерами. Туда, к нему. К Илье. А он ждал. Как ждал всегда и, кажется, готов был ждать вечность. Стоял, прислонившись плечом к стене, и, едва завидев её — запыхавшуюся, растрёпанную, со съехавшим пучком, — распахнул руки. Она влетела в них, уткнулась лицом куда-то ему в ключицу и наконец выдохнула. — Привет, кнопка, — прошептал он, зарываясь ладонью в её волосы, окончательно разрушая остатки причёски. — Я видел. Все видел. Ты космос. Просто космос. Она подняла голову, сияя мокрыми глазами, и чмокнула его в щёку, тёплую, чуть колючую. Он тут же поймал её губы своими, а потом стиснул в объятиях так, что кости затрещали. И в этот момент всё встало на свои места. Рядом с ним победа ощущалась не громкой строчкой в протоколе, не баллами, не рекордом. Значимее. Достойнее. Он смотрел на неё так, будто готов был весь мир положить к её ногам — лишь бы эти глаза светились, лишь бы эта улыбка не гасла. И Алина, всё ещё прижимаясь к нему, вдруг подумала, что никакой мировой рекорд не сравнится с этим чувством. С тем, как его рука скользнула ниже, на талию, притягивая ближе. С тем, как он уткнулся носом ей в висок и выдохнул. — Умница моя. Лучшая. Беги к журналюгам, они щас сломают стену. 

***

— Алина, мы поздравляем вас с победой в короткой программе! Какие ваши мысли? Она поправила съехавший рукав платья и чуть склонила голову к плечу, ловя объективы камер. — На самом деле поздравлять рано. Все мы знаем, что по-настоящему решает произвольная. Чувствую облегчение и какое-то тихое удовлетворение. Кажется, я вообще не волновалась. Репортёры переглянулись. Кто-то приподнял бровь, кто-то недоверчиво хмыкнул. — Это очень смелое заявление. Будем надеяться, произвольная пройдёт для вас так же легко и просто. Что вы испытывали во время проката? Алина на секунду задумалась, бессознательно коснувшись пальцами ключицы, где на платье мерцала россыпь серебряных камней. — Наверное, я не до конца ощущала действительную значимость этих соревнований. Финал Гран-при для меня был морально тяжелее, чем сегодняшний прокат. Казалось, что я просто вышла на тренировку — прокатать программу, и всё. Журналисты дружно усмехнулись, кто-то даже присвистнул. — Хотите сказать, для вас это была как разминка перед настоящим выступлением? — Думаю, что-то в этом есть. — она позволила себе лёгкий смешок. — Переживаний не было, потому что четверных не было, а за них я всегда волнуюсь куда сильнее, чем за тройные. Так что эта программа для меня стала чем-то вроде очищения души. — У вас самые сильные элементы и каскады стоят во второй половине. Это создаёт сложности? — Абсолютно нет. — в голосе прорезалась уверенность, даже толика азарта. — Это было чисто моим решением. Ставить каскад и аксель в начало, когда я спокойно могу исполнить их в концовке и получить надбавку, было бы глупо. Лишние баллы не помешают, а для меня никакой дополнительной нагрузки. — Это безумие. Вы просто талант. Ваша музыка, постановка — она, как всегда, прекрасна. Расскажите поподробнее? Алина оживилась, глаза потеплели. — Конечно. Уже второй год музыку для короткой программы я выбираю сама. Главное — чтобы её одобрили, а остальное не так важно. Постановка, разумеется, с прекрасной Ше-Линн Бурн, но многие связки, переходы я добавляла сама, а она уже меня мягко направляла, шлифовала. — У вас есть какое-то особое мнение на этот счёт? — Да. — она выпрямилась. — Я искренне считаю: когда спортсмен активно участвует в постановке, добавляет свои правки, он словно срастается с программой. Это и обеспечивает потом чистый, прожитый прокат. — Очень интересно. Вы, наверное, и дизайн платья придумывали сами? Оно так же изумительно, как и всё остальное. Алина улыбнулась шире, проведя ладонью по юбке с вышитыми объёмными цветами. — Естественно. На короткую программу эскиз я составляю почти полностью сама, добавляю детали — камни, обширные абстрактные цветы. Люблю, когда платье «разговаривает» вместе со мной. — Объёмные абстракции, как я понимаю, для того, чтобы утяжелить прокат? Чтобы он не казался слишком лёгким? Алина негромко рассмеялась. — Может быть. — Что ж, мы больше не будем вас мучить и благодарим за такое обширное интервью. Желаем вам успехов и удачи в произвольной, мы в вас верим и гордимся! — Спасибо большое. Она уже собиралась отойти от микрофонов, когда сквозь толпу вдруг протиснулся журналист — взлохмаченный, с цепким, недобрым взглядом, микрофон в руке подрагивал то ли от напряжения, то ли от азарта. — Вы собираетесь прыгать квадаксель в произвольной? — выпалил он громко, и в зале тут же стало подозрительно тихо. — Не считаете ли вы, что это… плевок в сторону Малинина? У Алины внутри что-то оборвалось и подпрыгнуло одновременно. Сердце совершило кульбит, ухнуло вниз и застряло где-то в горле. К глазам мгновенно подступила предательская влага, а лицо, как она ни пыталась удержать, дрогнуло. Конечно же, она думала об этом. О цели, к которой они шли вместе. Сделать первыми, установить рекорд здесь и сейчас. И теперь ей казалось — и, если честно, до сих пор кажется, — что она не имеет права делать что-то из этого. Потому что он не смог. А она… Репортёры вокруг зашептались, кто-то ахнул. Алина замерла, сжимая в пальцах уже ненужный листок с её результатами, глядя прямо в объектив и не видя ничего. — Это очень некорректный и невоспитанный вопрос, — раздалось позади неё. Голос прозвучал жёстко, почти как удар хлыста. Илья шагнул вперёд, заслонив её плечом. Откуда он взялся? Был где-то рядом, в толпе, и просто не мог не услышать. Она почувствовала его руку, твердую, на своей талии, и он чуть подтолкнул её себе за спину. Лицо у него было каменным: желваки играли, а в глазах горела такая холодная ярость, что журналист невольно отступил на полшага. — Алина, не надо, — бросил Илья тихо, уголком рта, и громче, в микрофоны: — Это всё. Больше вопросов не будет. Роман вырос с другой стороны, буквально материализовавшись из воздуха. Мрачный, тяжёлый взгляд исподлобья, и молча перегородил проход. Журналисты загудели, кто-то выкрикнул: «Действительно, какая наглость!», кто-то зааплодировал Алине, пытаясь поддержать. Она уже не слышала. Смотрела в пол, чувствуя, как горячие дорожки всё-таки скатываются по щекам, и судорожно сжимала локоть Ильи. Он, не говоря больше ни слова, повёл её прочь — мимо камер, мимо вспышек, сквозь гул голосов. Она спрятала лицо в его плече, позволяя увести себя за дверь, в тишину подтрибунного коридора. И только там, когда стальная дверь гулко захлопнулась за ними, он развернулся и взял её лицо в ладони: — Дыши. Смотри на меня. Ты никому ничего не должна, поняла? Мы это уже обсуждали. Плевок? — он горько усмехнулся. — Плевок — это то, что этот клоун сейчас сделал. А ты… ты выйдешь и прыгнешь. Ради нас. И я буду стоять у борта и смотреть, как ты разрываешь этот лёд. Слышишь меня?

***

Вечер мягко обволакивал номер, и Алина, свернувшись калачиком на кровати Ильи, привычно скроллила новостную ленту. За окном давно стемнело, а она уже в который раз натыкалась на статьи о них. Об их взглядах, жестах, случайных касаниях на публике. Конечно, все догадывались. Всем было интересно. Все судачили. И Алина сама порой прикусывала губу, задумываясь: а что между ними на самом деле? Предложения о настоящих, официальных отношениях всё ещё не прозвучало, но она не давила. Сейчас это казалось не самым важным. Разберутся. — «Алина Сваровская и Илья Малинин в отношениях», — раздался от двери ванной нарочито исковерканный голос, и Илья вышел, встряхивая влажными волосами, держа перед собой телефон. — Заебали. Она мельком глянула на него — тёмная футболка облепила ещё чуть влажные плечи, — и грустно усмехнулась. — Не то слово, — Алина подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком, пряча лицо. — Пусть строят догадки. После всего случившегося интернет давно перестал быть для меня чем-то значимым настолько, чтобы я переживала. — Да уж, соглашусь, — он плюхнулся рядом, матрас прогнулся, и парень тут же ткнулся лбом куда-то в её бок, в изгиб талии. — Я волнуюсь, — глухо, в ткань её толстовки. — Почему? — Алина опустила ладонь ему на затылок, путаясь пальцами в мокрых прядях. — За тебя, дурная, — он приподнял голову, наткнулся на её взгляд и улыбнулся — мягко, чуть устало. — Я за себя так не переживал, как за тебя сейчас. Как ты? Делись со мной. Вечно всё вытягивать надо. — Но... — Так, всё. Мне уже это надоело, — Илья перевернулся на бок, подперев голову рукой, и вгляделся в неё. — Не думай, что мне настолько тяжело, что я не смогу тебя выслушать. Мне сложновато, не отрицаю. Но ты рядом, и это позволяет мне чувствовать себя лучше, чем когда-либо. Так что не переживай, не нагрузишь. — он накрыл её ладонь своей, провёл большим пальцем по костяшкам. — Честно... я даже не знаю, что чувствую, — она помолчала, собираясь с мыслями. — Я не ощущаю какой-то дикой тревожности, и от этого мне ещё тревожнее. Понимаешь? Главный старт в моей жизни, а я в вечной прострации. Столько всего произошло, а меня будто выключили. И от этого только хуже. — Старайся не зацикливаться на том, что ты не переживаешь. Это хорошо. Пока что это только на руку, — он потянулся и легко погладил её по волосам, успокаивая, как ребёнка. — Не выделяй этот старт как что-то сверхсложное, из-за чего надо тратить нервы. Лучше ты будешь спокойной и чисто откатаешь, чем носиться взад-вперёд и не собраться в решающий момент. — Наверное... — Ну и в конце концов, — он вдруг перекатился ближе и выдал с самодовольной, совершенно мальчишеской ухмылкой, — с тобой рядом такой красавчик. Какие тут вообще переживания? Алина легонько стукнула его ладонью по груди, громко цокнула и закатила глаза к потолку с самым скептическим видом, на какой только была способна. Но улыбка — предательская, рвущаяся наружу, — уже растягивала губы. — Дурак, — выдохнула она, а он поймал её за запястье, смеясь, и притянул ближе. — Зато твой дурак. И Алина, всё ещё пытаясь сделать строгое лицо, уткнулась лбом в его плечо, вдыхая запах геля для душа и чего-то тёплого, родного. Его присутствие и правда действовало сильнее любых успокоительных и громких титулов.

***

Ночь уже плотно обступила окна, когда Алина, переодевшись в мягкую пижаму, забралась с ногами на кровать в своём номере. Телефон привычно лёг в ладонь, и большой палец сам залистал ленту TikTok. Экран зарябил знакомыми лицами: её собственный прокат, замедленные дорожки, нарезки под музыку, эдиты, где они с Ильёй смотрят друг на друга так, что у фанатов срывало крышу. Она хмыкнула и поставила лайк на особенно удачную нарезку, где кадры её тройного акселя сменялись его четверным, словно диалог на льду. Потом ещё один: кто-то смонтировал её короткую под тревожный бит, и она, прикусив губу, дважды пересмотрела момент выезда с каскада — носок чуть вильнул. «Возьму на заметку, — мелькнуло в голове, — доработать стопорящее движение, не расслаблять голеностоп». Она пролистала дальше и наткнулась на прокат Адели — и замерла. Пересмотрела трижды, с каждым разом всё шире улыбаясь. Это была просто бомба: чистейшие рёбра, музыка, от которой мурашки по коже, и какая-то животная грация, которой Алина искренне восхищалась. Не удержавшись, она нажала «репост» и набила в комментариях: «Богиня 🔥🔥🔥 как ты это делаешь??» Потом пошли видео Сони, Алисы, Изабо, Эмбер, ещё кого-то из их общей тусовки — и Алина методично, никого не обделяя, оставляла короткие, но тёплые слова: «шикарно», «какие руки, я влюбилась», «срочно научи меня этой спирали». Она знала, как много значат такие мелочи, — сама когда-то подростком пересматривала каждый комментарий от старших и светилась. Закончив с TikTok, она переключилась в их общий чат. «

alina.svarovskaya

девчонки, ну вы сегодня дали 🔥 все невероятные, я вами горжусь!

Набрала она и, чуть помедлив, добавила эмодзи с сердечком. В ответ тут же посыпались стикеры, голосовые сообщения со смехом, взаимные поздравления. Кто-то скинул неудачные фото с kiss&cry, где все вышли с закрытыми глазами, и Алина, фыркнув, сохранила его себе на память. Она отложила телефон на тумбочку, потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и ещё раз прокрутила в голове свои пометки на завтра. Где-то в соседнем крыле, она знала, Илья тоже не спит. И от мысли, что они дышат одним воздухом, что завтра она выйдет на лёд, а он будет стоять у бортика, на душе становилось спокойно и горячо одновременно.  Произвольная была совсем близко.

***

— Боже, Алин, ты просто машина! Я в диком восторге! — Миша возник словно из ниоткуда, едва она, шатаясь от усталости, сошла со льда и рухнула на бортик. Он сиял, как всегда, — вечно взлохмаченный, с неубиваемо хорошим настроением, и уже тянул кулак для приветственного удара. Алина рассмеялась, но смех тут же перешёл в хриплое дыхание — лёгкие горели, ноги гудели. Она стянула чехлы с лезвий, бросила их на скамейку и только потом стукнула кулаком о кулак Миши, улыбаясь сквозь капли пота на висках. — Если я машина, то ты у нас вечный двигатель, Миш. Ты вообще устаёшь когда-нибудь? — Не-а, — он хохотнул и плюхнулся рядом, протягивая ей бутылку с водой. — У меня секретное топливо. — Какое? — Вы. Алина замерла с бутылкой у губ, а потом прыснула, чуть не пролив воду. — Дурак, — выдала слегка покашливая. Миша заржал в голос, легонько постучав подругу по спине. Она отпила и, обводя взглядом каток — уже почти пустой, только пара одиночников дорабатывала шаги в дальнем углу, — вдруг почувствовала тёплую волну благодарности. Эта компания — Миша, девчонки, вся их разношёрстная сборная — добавляла ей какой-то отчаянной смелости. Они подкалывали, поддерживали, орали с трибун, лепили глупые мемы в чат и заставляли чувствовать себя не одиноким бойцом, а частью чего-то большого и настоящего. Семьи. — Знаешь, — Алина опустила взгляд на залитый мягким вечерним светом лёд, — я так скучаю по тому времени, когда мы все вместе собираемся после всего этого. Без стартов, без протоколов, без этих диких нервов. Просто... жизнь. Миша пихнул её плечом. — Будет, мелкая. Осталось чуть-чуть. Сделаешь своё дело и я лично организую шашлыки. Илья, кстати, уже записался на должность главного по углям. — Да ладно? — Алина вскинула брови. — Он же сырую курицу от готовой не отличит. — Вот и потренируем, — Миша подмигнул и встал, потягиваясь. — Ладно, отдыхай, машина. Завтра всем всё покажешь. Она кивнула, провожая его взглядом, и снова посмотрела на лёд. Там, в дальнем углу, кто-то отрабатывал подсечку, и звук лезвий резал тишину размеренным, успокаивающим ритмом. Она улыбнулась собственным мыслям: шашлыки, общий чат, Илья с дурацкими щипцами для угля... Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть — и будет им всем счастье. Без льда. Без вечных переживаний.

***

Прыжки шли хорошо. Даже лучше, чем она ожидала. Четверной аксель выезжался чисто и мягко, каскад «четыре-три» ложился как по маслу, программа дышала, и Алина физически ощущала, как с каждым прогоном уверенность прорастает где-то внутри — пока ещё робко, осторожно. Она старательно прятала улыбку. Закусывала губу, отворачивалась к бортику, делала вид, что поправляет шнуровку, — лишь бы никто не заметил, как ей на самом деле хорошо. Не сглазить. Это было почти суеверие, въевшееся в кровь: радоваться рано, присваивать себе статус победителя — нельзя. Мало ли что. — Чего лыбишься под нос? — раздалось слева, и Алина, вздрогнув, обернулась. Аделия Петросян проезжала мимо, изящно тормозя зубцом, и в её глазах плясали бесята. — Ничего я не лыблюсь, — буркнула Алина, но щёки уже предательски заалели. — Ага, конечно. У тебя лицо как у кота, который сметану спёр. Они расхохотались одновременно звонко, на весь каток, и Аделия, не сбавляя темпа, пристроилась рядом, вместе с ней уходя на повторный заход. Так часто и бывало: тренировки пересекались, и они сами собой находили друг друга — переброситься парой фраз, обменяться шутками, иногда на спор зайти на самый дурацкие комбинации, которые обе делать умели, но на официальных стартах ни за что не показали бы. — Слушай, а покажи мне свою подсечку в конце дорожки, у тебя там такой пластичный переход, — попросила Аделия, отъезжая чуть в сторону. Алина кивнула, развернулась и тут же исполнила элемент — мягко, текуче, будто вода перелилась по льду. Аделя восхищённо цокнула языком и уже собралась ответить комплиментом, когда над катком разнёсся резкий, хорошо поставленный голос: — Петросян, Сваровская! Вы тренироваться сюда пришли или языками чесать?! Этери Георгиевна стояла у бортика, скрестив руки на груди, и смотрела так, что мороз пробирал до костей, хотя на катке и без того было холодно. Девушки синхронно втянули головы в плечи и, едва сдерживая смешки, разъехались в разные стороны, старательно изображая усердную работу. Алина успела заметить, как в другом конце катка Роман закатил глаза к потолку — красноречиво, медленно, будто говоря: «Опять эти две». Но её это не злило. Даже нагоняи здесь ощущались как-то... по-домашнему. Через полчаса, когда тренировка подходила к концу, Алина заметила движение на трибунах. Илья и Петя устроились на самом верхнем ряду, подальше от лишних глаз. Илья сидел, опершись локтями о колени, и внимательно следил за каждым её движением, изредка перебрасываясь короткими фразами с Петей. Наметанным взглядом он провожал её прыжки — Алина знала этот взгляд: ни один недокрут, ни одна погрешность на выезде не ускользали от его внимания. Когда она чисто приземлила очередной аксель и позволила себе короткий взгляд в его сторону, Илья чуть приподнял подбородок — одобрительно, сдержанно, — и едва заметно улыбнулся. Петя рядом с ним показал большой палец и беззвучно зааплодировал. Алина отвернулась, пряча улыбку в воротник кофты, и зашла на следующий элемент. Статус победителя она себе всё равно не присваивала. Но когда Илья смотрел на неё так, с лёгкой гордостью в глазах, ей казалось — может, и правда всё будет хорошо.