Глава 20. Произвольная программа

День начался с громких криков и хаоса. Произвольная программа — вечером, но уже с утра коридоры арены гудели как растревоженный улей: кто-то разминался прямо в холле, кто-то ругался с тренером, кто-то перешнуровывал коньки в десятый раз. Алина, напротив, двигалась медленно, почти вязко — будто сквозь толщу воды. Не сказать, что она переживала: по-прежнему пребывала в той странной прострации, где волнению просто не находилось места. Но вид соперниц заставлял насторожиться. Девушки вокруг были непривычно тихими и собранными до звона. Кто-то сидел, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами, прогоняя программу в голове. Кто-то, наоборот, не мог усидеть на месте, дёргано расхаживая взад-вперёд, и даже привычный смех в коридорах сменился нервным, быстрым шёпотом. Эта плотная, почти осязаемая взвесь чужого напряжения давила сильнее, чем собственные мысли. Алина заметила, как Каори, обычно солнечная и щебечущая, молча перебирала пальцами край рукава, а лицо у неё было бледнее обычного. Ами Накаи стояла у стены и ритмично дышала, положив руку на живот, — явно пыталась унять мандраж. И даже вечная улыбка Адели сегодня выглядела натянутой, приклеенной поверх внутренней бури. Алина прислонилась спиной к холодной стене и прикрыла глаза. Вдох — выдох. Чужое давление липло к коже, заползало под рёбра, пытаясь найти там лазейку. Но внутри было тихо. Слишком тихо. Она вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на этих девочек — сильных, талантливых, загнанных в клетку собственных ожиданий, — почти с нежностью. Никакой конкуренции в эту секунду не существовало. Только холод коридора, гул арены где-то далеко и это общее, почти осязаемое, желание: чтобы уже всё закончилось.

***

Спокойным, размеренным шагом Алина шла по подтрибунному коридору к катку. Коньки, перекинутые через плечо, чуть покачивались в такт ходьбе, чехлы тихо постукивали друг о друга. Она здесь. На Олимпийских играх. И сегодня решается всё. Всё, к чему она шла годами. Всё, что строила по кирпичику, — ранние подъёмы, сорванные спины, миллионы повторений одного и того же элемента, пока тело не запоминало его лучше, чем собственное дыхание. Сегодня её жизнь либо потеряет смысл, либо обретёт его окончательно. Странно, но она не могла представить ни того, ни другого. Что будет, если проиграет? Пустота. Что будет, если выиграет? Тоже пустота — только другого цвета. Слишком много сил ушло на то, чтобы просто дожить до этого вечера, не расклеиться, не дать трещину. Эмоции закончились где-то по дороге. Она скользнула взглядом по лицам девушек в зоне ожидания. Никто не говорил открыто, но она чувствовала эти взгляды — быстрые, колючие, отведённые в сторону сразу, как только она оборачивалась. Они злились, и она их понимала. Они хотели на пьедестал, в топ-6, и Алина, конечно, сдвинет их. Это не было высокомерием — просто факт. Но надежды на выигрыш она всё равно не испытывала. Она просто делала то, что могла, принимая это как данность: выйти, откатать, уйти. Без фанфар в голове. Её внимание привлекла Алиса — та стояла чуть поодаль, разминая запястья, и напевала что-то под нос, едва заметно пританцовывая. Удивительная лёгкость. Искренняя, не напускная. Алине нравилось наблюдать за ней: как она не принимает ничего близко к сердцу, как умеет находить радость в мелочах — просто выйти на олимпийский лёд и показать программу. Для неё это уже счастье. Алине такие чувства, конечно, были далеки — она всегда была ответственна до скрежета зубов, собрана до ломоты в челюсти, но она радовалась, что хоть кто-то здесь дышит полной грудью. Сама она слишком много пережила за эти дни. Слишком много отдала — тревогой, страхом, бессонными ночами, когда держала Илью за руку и уговаривала поесть. Всё, что у неё было, она выплеснула туда. На собственный прокат не осталось ничего. И, может быть, это к лучшему. Она поправила лямку сумки на плече, вдохнула холодный воздух, уже пахнущий льдом, и шагнула ко входу на арену. Где-то впереди уже гремели динамики, выкрикивали фамилии, волнами накатывали аплодисменты. —Чего такая хмурая? — раздалось совсем рядом, и из шумного полумрака вынырнул Рафаэль. Он мягко, но уверенно забрал у неё сумку, а второй рукой придержал локоть — ровно настолько, чтобы девушка могла опереться и спокойно снять чехлы с лезвий. Жест был привычный, почти машинальный, но от этого не менее тёплый. — Не настраивайся на плохое, — Рафаэль заглянул ей в лицо. — Ты сильна и очень умна. Просто выйди и откатай так же, как всегда на тренировках. Чисто. Хорошо. Я верю, что ты всё сможешь. Алина подняла на него глаза. Она не могла бы сказать, что у них с Рафаэлем были супер тёплые, почти семейные отношения, как у некоторых тренеров и спортсменов. Они не общались вне катка, вне занятий. Но в его словах всегда была какая-то особая, нерушимая честность. Она принимала во внимание каждое его замечание, впитывала каждую рекомендацию, и его короткие, суховатые на первый взгляд фразы подбадривали её так, как не подбадривал никто другой. Эти слова были не просто поддержкой — они были якорем. Держали на плаву при любой качке. Она благодарно кивнула, чувствуя, как в груди чуть отпускает тугой узел. — Просто как всегда… как на тренировке, — тихо повторила она, выпрямляясь. Рафаэль коротко, по-доброму хмыкнул, легонько хлопнул её по плечу и отошёл на шаг, уступая дорогу к бортику. Алина перевела дыхание, коснулась пальцами холодного пластика борта и, занеся ногу над льдом, вдруг поймала себя на мысли, что внутри больше нет ни пространства, ни страха. Только простая, ясная мысль: сделать то, что умеет. Алина выехала на лёд и первым делом, прищурившись от яркого света арены, приветливо помахала трибунам. Те отозвались мгновенно: мощный гул, крики, целое море флагов и плакатов взметнулось вверх. Она пробежалась взглядом по некоторым — «Сваровская, ты наша королева», «Алина, мы с тобой», «Наша Quadgoddes», чей-то неумелый, но старательный рисунок с её портретом, и с лёгкой улыбкой кивнула, словно лично каждому. Это было приятно. Она аккуратно двинулась вдоль борта, не торопясь разогреваться. Сегодня лёд казался особенным — чуть более вязким у въездов в прыжки, чуть более скользким в центре. Алина методично прокатывалась по кругу, перекладывая конёк с ребра на ребро, вслушиваясь в хруст под лезвием, в то, как сталь отзывается на любое микродвижение. Она словно знакомилась заново, становилась с коньком единым целым. В голове было удивительно пусто. Ни мыслей о баллах, ни прокручивания программы, ни страха. Только глубокое, почти медитативное спокойствие и умиротворение. Она не слышала фанатов, не замечала тренеров у борта, даже не зафиксировала, кто ещё из девушек вышел на разминку сегодня. Была только она. И лёд. Где-то на периферии сознания колыхнулась тёмная мысль — напоминание, что именно здесь, на этом самом месте, через какие-то часы, решится её судьба. Алина поймала её, почти физически ощутив холодок под ложечкой, — и мягко, но решительно отодвинула, как непрошеную гостью. Не сейчас. Не сейчас. Она выдохнула, оставляя за спиной длинный дугообразный след, и наконец позволила себе улыбнуться — едва заметно, уголками губ. Просто лёд. Просто она. Всё остальное подождёт. Тренировка прошла более чем успешно, и Алина уже развернулась к бортику, чтобы уходить со льда, но вдруг задержалась. На секунду она просто стояла в центре катка, медленно обводя взглядом арену. В дальнем углу Аделия Петросян заходила на четверной тулуп — резкий, хлёсткий толчок, знакомая плотная группировка. Чисто. Алина чуть улыбнулась, беззвучно порадовавшись за неё. Чуть ближе, у противоположного борта, Алиса и Эмбер Гленн синхронно разминали спины и перебрасывались короткими фразами, но по тому, как они то и дело поглядывали на табло, было ясно — скоро тоже пойдут на прыжки. Соня тренировалась в другом конце, почти невидимая за широкими спинами тренеров, но её тоненькая фигура мелькала между ними упрямо и сосредоточенно. — Держи, — раздалось у самого уха, и Рафаэль протянул ей куртку сборной. Алина приняла её, на мгновение сжала плотную ткань в пальцах, словно заземляясь, и только потом накинула на плечи. Наклонилась, чтобы надеть чехлы на лезвия, чувствуя, как приятно ноют мышцы после такой мощной разминки. — Молодец. Хорошо поработала, — Роман подошёл почти бесшумно, тяжело, по-отечески опустил ладонь ей на плечо и чуть сжал. — Такого же на прокате. Поняла? — Конечно, — она устало выдохнула и стянула с шеи полотенце, промокнула разгорячённое лицо, убирая со лба прилипшие волоски. Роман ещё раз хлопнул её по спине, легонько, подбадривающе, и отвернулся к Рафаэлю, что-то негромко обсуждая. Алина же, уже стоя в чехлах, бросила последний взгляд на лёд. Здесь всё было родным. И вечером она вернётся сюда, чтобы уже не на разминку — на главный прокат в своей жизни.

***

Вот он, этот самый момент. Дыхание и правда замедлилось. Дурман, в котором Алина пребывала последние дни, начал понемногу рассеиваться — она уже более-менее осознавала, где находится, что сегодня вечером её выход, её главный старт. Но волнение всё равно не приходило. Всё благодаря ему. Илья сидел рядом, молчаливый, немного бледный. Несмотря на то, что ему было безмерно плохо, его заставляли выходить на публику, показывать улыбку и «веселиться». А ей оставалось только быть рядом и ненавидеть всех, кто требовал от него этого.

***

Дверь номера резко распахнулась, ударившись ручкой о стену. — Илья! — влетел Скорняков, едва не снеся стоявший у входа чемодан. Увидев Алину, он на секунду запнулся: — Алина, привет. — Здравствуйте, — кивнула девушка, машинально закидывая в рот скитлс. Она в очередной раз пришла к Илье — просто побыть рядом, помолчать вместе, — и теперь была шокирована этим внезапным вторжением не меньше парня. Страх пришёл мгновенно, холодной волной прокатился по спине. Что-то случилось. — Я по делу, — Скорняков прокашлялся, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Переступил с ноги на ногу и выпалил, как в омут головой: — В общем, ты должен выйти сегодня. Смотреть на парное катание. Он возмущённо вздохнул, развёл руками, словно оправдываясь: — И не должен показывать ни капли траура. Улыбаться, общаться, всё такое. Сам понимаешь, пресса, федерация... — Чего?! — тут же вырвалось с криком у Алины. Она вскочила с кровати, и скитлс выпал из пальцев, стукнувшись о пол. — Буквально недавно у него произошло такое, а они заставляют его выходить, так ещё и улыбаться? Они вообще с ума сошли? Может, ему станцевать ещё?! — Я возмущён не меньше твоего, но ты знаешь, как у нас всё делается. — Скорняков перевёл взгляд на блондина. Илья сидел на стуле, откинувшись на спинку. Медленно, почти лениво взял с тумбочки бутылку с водой и пожал плечами. — Я не удивлён, — он хмыкнул. — Ну окей. Улыбаться так улыбаться. Голос прозвучал ровно, даже с лёгкой насмешкой, но Алина увидела то, чего не заметил Скорняков. Как на секунду дрогнули его ресницы. Как в глазах промелькнула боль — острая, загнанная вглубь, — и тут же исчезла за привычной маской. Он не хотел идти. Он знал, что все взгляды, все камеры будут направлены на него, а ему не нужно было это внимание. Он просто устал. Хотел домой. Алина медленно выдохнула, сдерживая рвущийся наружу гнев, и подошла к нему. Опустилась на корточки рядом со стулом и накрыла его руку своей. — Я буду с тобой, рядом.   

***

И вот сейчас, за несколько минут до её выхода на разминку, он стоял здесь. Они были одни — ни тренеров, ни прессы, ни этого вездесущего шума. Только они двое и тишина, нарушаемая лишь быстрыми шагами Ильи, который то и дело мерил комнату от окна до двери и обратно. Алина сидела на краю диванчика, уже полностью готовая: платье мерцало в мягком свете ламп, коньки перешнурованы идеально, волосы стянуты в тугой пучок без единой выбившейся пряди. Она спокойно, почти отстранённо поправляла перчатки на запястьях — подтягивала край, разглаживала ткань, снова подтягивала. — Главное — отпусти все мысли, — Илья сделал очередной круг по комнате, даже не глядя на неё. — Не дай себе забыться, не зацикливайся на ошибках, если вдруг что-то пойдёт не так — гони дальше, ты умеешь... Девушка не выдержала и рассмеялась. — Ты переживаешь больше меня. Илья замер на полушаге и наконец повернулся. Она поднялась с кровати, подошла ближе, взяла его за руки — тёплые, сухие, чуть подрагивающие — и заглянула в глаза: — Спасибо, что ты здесь. Он выдохнул, словно разом сбросив половину напряжения, и вдруг ухмыльнулся — по-мальчишески, озорно: — Я ещё и с трибун буду смотреть на свою красотку. Не дав ей возразить, он легко схватил её за щёки, чуть сжал, отчего губы Алины смешно сложились, и коротко чмокнул в них. А потом замер. На пару секунд они просто смотрели друг на друга — она снизу вверх, распахнув ресницы, он — внимательно, серьёзно, будто запоминая каждую чёрточку её лица. Тишина стала плотной, осязаемой, и в ней повисло что-то невысказанное. Илья сдался первым. Медленно, почти не дыша, он сократил расстояние — дал ей время отстраниться, если нужно, — и осторожно прикоснулся губами к её губам. Знакомым, родным, таким мягким. Ждать ответа не пришлось. Алина тут же подалась навстречу, чуть приоткрыла рот, разрешая углубить поцелуй, и её пальцы скользнули по его груди вверх — к плечам, к шее. Он притянул её ближе, и на секунду весь мир за пределами этого касания перестал существовать. Ни Олимпиады, ни прыжков, ни страха — только её дыхание, смешавшееся с его, и тепло губ. В коридоре послышались шаги — быстрые, приближающиеся. Они отстранились одновременно, тяжело дыша. Лоб Ильи коснулся её лба, и на мгновение они замерли так, не размыкая рук. — Удачи, — выдохнул он одними губами, отступая к двери. Алина нервно улыбнулась, прижала пальцы к припухшим губам и кивнула — то ли благодаря, то ли от смущения, то ли от всего сразу. Илья улыбнулся в ответ, ещё раз скользнул по ней взглядом — жадно, гордо, — и исчез за дверью, оставляя после себя только тишину и отзвук его шёпота. Когда объявили последнюю разминку, Алина на мгновение напряглась — где-то глубоко внутри, там, где ещё жил остаток прежнего волнения. Плечи чуть подались вверх, пальцы сжали бортик сильнее, чем нужно. Но стоило ей выехать на лёд, стоило услышать оглушительный гул трибун, увидеть целое море флагов, плакатов, светящихся экранов телефонов и поддерживающих взглядов — напряжение отступило. Вот оно. Тот самый момент. Когда ты не просто показываешь, чему научилась за всю жизнь, но и наслаждаешься этими достижениями. Впитываешь каждый крик, каждый взмах флага. Она медленно, почти величаво подъехала к тренерам, остановившись у самого бортика. — Сейчас не напрягаешься, — Роман взял её за руки, чуть сжал замёрзшие пальцы. — Ты последняя, силы бережём. Немного тройных, попробуй аксель — и хватит. Всё остальное успеешь показать. Поняла? — Поняла, — выдохнула Алина и отъехала. Немного прокатилась, раскатывая лёд, чувствуя, как привычно поскрипывают лезвия. Затем развернулась, набрала скорость и пошла на заход акселя. Лезвие ушло в сторону. Тело накренилось, и она тяжело, глухо завалилась на лёд — боком, едва успев сгруппироваться, чтобы не удариться головой. Над ареной прокатился дружный, испуганный «ах» трибун, а потом — тишина. — Сука… — прошептала девушка. Вот тут и пробила дрожь. Та самая — холодная, липкая, противная. Она упала с четверного акселя. Прямо на разминке, прямо перед главным прокатом в своей жизни. Сердце бухнуло где-то в горле, а к щекам прилила кровь. Она быстро, слишком быстро вскочила на ноги, отряхивая ледяную крошку с платья, и на негнущихся ногах подъехала к Рафаэлю. Он не нахмурился. Не вздохнул разочарованно. Не сказал ни слова упрёка. Только тепло, почти по-отечески улыбнулся, словно она не упала только что с главного прыжка, словно ничего страшного не произошло. — Всё хорошо. Неправильно выехала, — он спокойно поправил сумку на плече. — Не беспокойся. Пока зайди на тройной. Просто тройной. Она кивнула. Вдох. Выдох. Заход. Тройной аксель вышел чистым — мягким, уверенным, как и должно быть. Но падение всё равно не отпускало. Мысль о нём сидела где-то под рёбрами, холодила, царапала. Алина медленно проехалась вдоль борта, скользя взглядом по трибунам. Мимо неслись плакаты, лица, флаги — всё как в тумане, — пока наконец она не нашла их. Родные, голубые глаза. Илья смотрел прямо на неё. А когда их взгляды встретились, он широко, во все зубы улыбнулся, показал ей класс и громко захлопал — не жалея ладоней, не смущаясь соседей. Будто говорил: «Ну и что, что упала? Ты всё равно молодец. Ты всё равно моя». Тепло разлилось по телу — от кончиков пальцев до самых щёк. Дрожь отступила. Она улыбнулась краешком губ и кивнула ему, почти незаметно. Она была рада. Безумно рада, что он здесь. Разминка закончилась, и все девушки потянулись к выходу со льда — кто на ватных ногах, кто с высоко поднятой головой. Едва Алина переступила бортик и натянула чехлы, как в помещении ожидания на неё тут же посыпалась поддержка лавиной, со всех сторон. — Алина, не вздумай переживать и волноваться, не то я тебя сама убью, — Алиса приобняла её крепко, по-медвежьи, прижимая к себе так, что хрустнули плечи. — Вот именно, ты умничка, у тебя всё получится, — подхватила Эмбер Гленн, касаясь её локтя и заглядывая в глаза. — По-другому быть не может. Алина благодарно кивнула, но внутри всё ещё звенела натянутая струна. Она ждала, когда объявят её имя, и настраивала мысли, старательно отодвигая их в сторону. Не сейчас. Не здесь. Не время. Каждую возвращающуюся с проката девушку она встречала лично. Плачущую, раздавленную Эмбер — обняла, уткнулась щекой в её мокрые волосы и прошептала что-то успокаивающее на ухо. Сияющую Лью — сжала ладони, улыбаясь в ответ на её лихорадочный шёпот: «Я сделала, сделала!» Каждой отдавала всё своё тепло, потому что понимала: сейчас она нужна им как подруга, а не как соперница. Это было важнее любых протоколов. Ну всё. «На лёд приглашается Алина Сваровская, США». Сердце ёкнуло — один раз. Она выдохнула, вышла из зоны ожидания и, шагнув в яркий свет арены, сложила пальцы сердечком, показывая его прямо в объектив камеры. Трибуны ответили гулом, флагами, криками. Настроение было ровное, ни грустно, ни весело. Главное — сделать. Она подъехала к Роману, и тот немедленно взял её за плечи, чуть встряхнул, заглядывая прямо в глаза. — Слушай меня. Ты готова. Сделай то, что умеешь. Не больше, не меньше. Дыши. И коротко, сильно побил её по плечам — раз, другой, третий, — приводя в чувство, прогоняя остатки дурмана. Алина пару раз моргнула, фокусируясь, и кивнула. Она отъехала в центр. Сделала несколько плавных кругов, разогревая мышцы, прошлась по лёгким заходам — повторила технику, пробросила ноги, хлопнула себя по бёдрам, заставляя мышцы проснуться окончательно. Лёд отозвался привычным хрустом. И встала в начальную позу. Медленно отвела руки назад, вытянув пальцы до предела, и замерла. Тишина. Первые такты Dirty Diana Майкла Джексона разнеслись по арене, и голова мгновенно заполнилась только этой музыкой. Такой знакомой, вбитой в подкорку на тысячах тренировок. Алина знала её наизусть — каждую ноту, каждый ритмический сбой, каждую паузу. Тело само отозвалось, и она начала комбинацию движений. Затем — поворот, разгон. И она пошла на первый прыжок. Четверной аксель. Алина шла по длинной дуге, набирая предельную скорость — ту самую, которую боялись даже некоторые одиночники-мужчины. Толчок вышел взрывным: левая нога жёстко оттолкнулась ото льда, правая хлестнула вперёд, и тело закрутилось в воздухе — четыре с половиной оборота, плотная группировка, лицо абсолютно спокойное. На выезде её чуть качнуло, лезвие скользнуло глубже обычного, но она вытянулась, удержала корпус и выехала на правой ноге, гася скорость длинной плавной дугой. Тишина взорвалась. Трибуны вскочили как один. Кричали все — взрослые, дети, волонтёры у бортиков, даже судьи на мгновение оторвались от своих мониторов. Такого рёва арена не слышала, казалось, за всю историю Игр. Кто-то из зрителей прижал ладони к щекам, не веря своим глазам. Парень с плакатом «Сваровская, ты королева» просто стоял с открытым ртом, забыв про свой плакат. У бортика Рафаэль, всегда непроницаемый, на секунду прикрыл глаза и шумно выдохнул. Когда он их открыл, в них мелькнуло что-то, чего Алина раньше не видела — изумление пополам с гордостью. Роман рядом с ним вцепился в бортик обеими руками и, не сдерживаясь, выдохнул: — Боже мой... Она всё-таки сделала это. Сделала. На дальних рядах Илья вскочил с места. Он не кричал — просто стоял, вцепившись побелевшими пальцами в спинку переднего кресла, и смотрел на неё так, будто видел впервые. Петя рядом с ним тихо, почти благоговейно прошептал: — Илья... она его прыгнула. Твой квадаксель. Ты видел? Илья молча кивнул, не в силах отвести взгляд. В горле стоял ком. Она прыгнула. Ради него. Ради них. То, что он не смог — она сделала. И сделала чисто. Радость переполнила голову. Она мягко заскользила дальше, отпуская все и полностью отдаваясь музыке. Четверной лутц. Алина не остановилась. Следом, почти без паузы, она зашла на лутц — с внешнего ребра, длинный заход, мощный толчок зубцом. В воздух она ушла свечой, с огромным запасом высоты, и четыре оборота промелькнули так быстро, что глаз едва успевал считать. Приземление — чистейшее, на наружное ребро, с глубоким, но уверенным выездом. Четверной флип. Заход на флип Алина сделала с традиционного разворота через тройку. Лёгкий наклон корпуса, резкий щелчок зубца о лёд — и она снова в воздухе, закрученная в тугую спираль. Четыре оборота, чистый выезд на правую ногу, левая выброшена назад для баланса. Даже не качнуло. Зрители уже охрипли, но продолжали аплодировать стоя. Заявка на золото без слов. Судьи переглядывались, и на их лицах читалось одно: «Это безумие». Четверной риттбергер. Четвертым она поставила риттбергер — один из самых коварных, самых капризных четверных. С него не было зубцового подкрута, только сила ноги и вращение. Алина ушла на заход с крутой дуги, низко присела на опорной ноге и вытолкнула себя вверх без единого лишнего движения. Четыре оборота — плотных, быстрых, идеально центрованных. Выезд — на правой, чисто, с мягко погашенной скоростью. Четверной тулуп-тройной тулуп Заход вышел стремительным: Алина набрала скорость почти бесшумно, длинными, мощными толчками уходя на заднюю дугу. Левая нога мягко вошла в ребро, правая с идеальным щелчком оттолкнулась зубцом о лёд, и тело закрутилось в плотной, тугой группировке. Четыре оборота слились в одно размытое пятно, из которого она вышла так же чисто, как вошла, — с мягко погашенной скоростью, чуть присев на опорной ноге, и тут же выпрямилась, выбросив руки в сторону, следом совершая легкий тройной прыжок.  Трибуны, затаившие дыхание при её заходе, взорвались одобрительным гулом. Кто-то засвистел, кто-то выкрикнул её имя. У борта Рафаэль, скрестив руки на груди, смотрел не мигая. Когда она выехала, он едва заметно кивнул — скупо, но с достоинством. Роман, стоявший чуть поодаль, шумно выдохнул и коротко, почти раздражённо махнул рукой — мол, «ну наконец-то, я что говорил». Четверной сальхов-ойлер-тройной сальхов. Следом Алина без паузы зашла на сальхов — переступила, разворачиваясь через переднюю дугу, сделала глубокий замах правой ногой и, поймав нужный ритм, отправила себя в воздух. Прыжок вышел таким же уверенным, хоть и потребовал чуть больше усилий: на выезде лезвие легонько чиркнуло о лёд, но она мгновенно переложила вес, удержав равновесие, сразу переходя на такой же, но тройной. Трибуны снова отозвались — на этот раз громче, эмоциональнее. Кто-то из зрителей на первом ряду привстал с места, вскинув руки в победном жесте. Тройной лутц-тройной риттбергер вышли на легке, также чисто.  Она сделала всё. Всё, что задумала, всё, что готовила этими бесконечными днями и ночами. Шесть четверных — один за другим, без единой помарки, без тени сомнения. Четверной тулуп, сальхов, лутц, флип, риттбергер и — венец всему — четверной аксель, который она приземлила с такой лёгкостью, будто это был обычный тройной. Каждый выезд — чистый, каждый каскад — на плюсы. Тело работало на пределе, но разум молчал, отпустив её в свободное плавание по волнам музыки. И вот, когда последний прыжок остался позади, Алина больше не могла и не хотела скрывать настроение. Улыбка расползлась по лицу сама собой — во все зубы, до боли в щеках, до какого-то детского, забытого восторга внутри. Она не просто улыбалась. Она сияла. Впереди оставалась дорожка шагов, и девушка нырнула в неё с головой. Ввинчиваясь в лёд лезвиями, она отдавала каждому движению всю себя — пластично, остро, дерзко, под акценты Dirty Diana. Толпа ревела, но её голос звучал где-то на периферии, как прибой. Алина слышала только музыку. Только собственное дыхание. Затем — вращения. Быстрые, центрованные, с резкой сменой позиций и скоростей. Мир слился в одно размытое пятно, из которого она вышла, идеально зафиксировав последнее положение, вскинув руки вверх — победно, требовательно, почти вызывающе. Всё. Конец программы. Она опустила руки и замерла в финальной позе. Грудь ходила ходуном. Ноги дрожали. А сердце колотилось где-то в горле, переполняя всё существо невыносимой, горячей радостью. Получилось. Она сделала это. Все шесть четверных. Все тренировки были не зря. Все эти бессонные ночи, слёзы, боль, страх — всё, всё это привело её сюда, к этому моменту абсолютного, чистого триумфа. Алина зажмурилась, откинула голову назад и, уже не сдерживаясь, рассмеялась — беззвучно, не веря самой себе. А когда открыла глаза, увидела, как зал в едином порыве встаёт. Овация. Настоящая. От первого до последнего ряда.