07:59

Он не открывает глаза. Стоит только разомкнуть веки и синеватый свет жалюзи врежется в зрачки, стоит только ему моргнуть – наоборот, заливает всё пространство, превращая коридор его квартиры в бесконечный зал с высоким потолком. Леон больше не сидит на полу. Он стоит. Стоит в штабе FOS. Но что-то не так. Мониторы выключены. В воздухе пахнет не кофе,а тошнотворно-сладко, знакомым до боли в желудке. Тот самый, от которого у него всегда перехватывало дыхание. – Ты опять забыл, да? Голос позади. Леон оборачивается – резко, рука сама тянется к бедру за пистолетом, но кобура пуста. Она стоит в трех метрах. Снова силуэт, снова размытое пятно вместо лица. Но теперь она не в форме. На ней то самое платье – он помнит его на ощупь. Тёмный шёлк. Лямка сползает с плеча. – Забыл что? – голос Леона звучит глухо, как из-под воды. – Моё имя, – она делает шаг вперёд, но почему каблуки не стучат? Пол под её ногами вообще не издает звуков. — Моё лицо, губы. Всё, что было между нами. Ты променял это на пулю, Леон. – Ты галлюцинация, – выдыхает он. – А ты уверен? Она подходит ближе. Леон чувствует тепло её тела, или это алкоголь продолжает жечь вены? Он не может отличить. Её рука поднимается к его лицу. Пальцы прозрачные, мерцающие на грани видимости – касаются его щеки. И он чувствует это. Ему либо кажется, либо его кидает в жар. Чёртов алкоголь  – Тогда... – шепчет она, и её дыхание пахнет чем-то тошно сладким, – тогда докажи, что ты живой. Штаб FOS меняется. Стены раздвигаются, мониторы вспыхивают хаотичными помеха, он не успевает опомниться  Она толкает его в грудь. Леон падает спиной на столешницу, и отчётливые бумаги не разлетаются – они прилипают к его рукам, к лицу, покрывают его. Она уже сверху. Её бёдра сжимают его талию, и Леон понимает, что на нём нет ничего — ни рубашки, ни брюк, только голая кожа и холод дерева под спиной. Её платье исчезло. Или его вовсе никогда и не было. – Смотри на меня, – требует она. Он смотрит. И видит. На секунду – на одно бесконечное мгновение – её лицо становится чётким. Тёмные волосы падают на плечи, обрамляя лицо с высокими скулами. Карие глаза – почти чёрные в этом свете – смотрят на него с ледяным спокойствием. Полные губы чуть приоткрыты, в левом уголке губ застыла маленькая родинка, которую он целовал сотни раз. Тонкая шея, ключицы, выступающие из-под сползшей лямки платья. – Мия, – выдыхает Леон. И в этот момент она вонзает нож ему в грудь. Боль ослепительна. Лезвие входит между рёбер легко, как в масло. Леон кричит, но звук глохнет в горле – она накрывает его рот ладонью, и её пальцы пахнут так тошнотворно-сладко... – Неправильно, – шепчет она, наклоняясь так близко, что её длинные ресницы щекочут его лоб. – Ты убил меня в прошлый раз. Теперь моя очередь. Кровь заливает столешницу. Тёплая, липкая, она стекает на пол, и Леон слышит, как капли разбиваются о линолеум. Но почему она не останавливается? Её рука, сжимающая нож, проворачивает лезвие в ране. Леон выгибается дугой, хватаясь за её запястье, пытаясь оттолкнуть, но сил нет – только влажная слабость, расползающаяся от груди к конечностям. – Проснись, – говорит она спокойно, почти ласково. – Проснись, Леон. Пока не стало поздно.

***

Квартира Леона, 07:54 Он просыпается от того, что не может дышать. Рвотная масса забила горло — жидкая, жёлчная, с кислым привкусом виски, который он пил прошлой ночью. Леон переворачивается на бок, и его выворачивает на пол. Снова. И снова. Спазм сжимает желудок, хотя внутри уже пусто — только горечь и сухие позывы, от которых сводит рёбра. Он лежит на холодном линолеуме в коридоре. Голова раскалывается. Перед глазами плывут разноцветные пятна. Футболка промокла насквозь — то ли от пота, то ли от виски, то ли от блевотины. Воняет так, что хочется отрезать себе нос. Леон приподнимается на локтях. Комната вращается. Он закрывает глаза — не помогает. Открывает — и видит лужу рядом со своим лицом. Жёлто-коричневую, с непереваренными остатками того, чем он питался вчера. А он вообще вчера ел? Он не помнит. Он вообще ничего не помнит. Леон садится, прислоняясь спиной к стене. Стена холодная — это хорошо, это хоть немного прочищает голову. Он смотрит на свои руки. Пальцы дрожат. На костяшках — ссадины. Откуда? Он не дрался. Он сидел в баре, потом пришёл домой. Или не пришёл? Чёрт, он вообще не помнит, как оказался в коридоре. — Твою мать, — шепчет он. Голос осевший, будто он кричал. Или блевал. Или то и другое. Он переводит взгляд на дверь ванной. Три метра. Всего три метра. Но встать — всё равно что подняться на Эверест. Леон собирает волю в кулак. Упирается ладонями в пол. Медленно, по гребаному сантиметру, поднимается на ноги. Мир качнулся. Его повело влево, и он врезался плечом в косяк. Больно. Но он не падает. Хватается за ручку двери, толкает.

***

Ванная, 07:59 Подходит к раковине, хватается за её края, смотрит в зеркало. На него смотрит мертвец. Глаза красные, с лопнувшими сосудами. Лицо серое, небритое, с бледными губами. На подбородке — засохшая блевотина. Футболка выпачкана в жёлтом и коричневом. Он отворачивается. Не может на это смотреть. Открывает кран. Ледяная вода льётся на руки, на запястья. Он подносит ладони к лицу, моет щёки, рот. Промывает глаза. Вода течёт за шиворот, по груди, но он не чувствует холода. Или чувствует, но ему всё равно. Леон наклоняется, пьёт прямо из крана — жадно, захлёбываясь, пока живот не начинает болеть. Но его не выворачивает. Пока. Он закрывает глаза. Сжимает виски ладонями, будто может выдавить воспоминание силой. — Ну же, — шепчет он. — Как тебя звали? Тишина. Только вода шумит. Только сердце стучит где-то в горле.