Вызов

Вечер в Тир на Лиа всегда был временем триумфа света, но для Эредина золотистые сумерки эльфийской столицы превратились в погребальный саван. Он стоял у высокого окна своей опочивальни, глядя на шпили дворца, и каждая минута уходящего дня ощущалась как капля яда, медленно наполняющая чашу. Король Дикой Охоты медленно снимал доспехи. Обычно этот ритуал дарил ему чувство облегчения и возвращения к себе, но теперь обнажение казалось подготовкой к вскрытию. Шелк ночной сорочки обжигал кожу. Фантомная память о снятой во сне коже заставляла его вздрагивать от каждого движения воздуха. Огромная спальня, уставленная артефактами и трофеями, казалась застенком. Эредин приказал убрать всех слуг — никто не должен был слышать, как Король-Ястреб кричит во сне. На столе стоял нетронутый графин. Он больше не пил вино. Хмель делал сон глубже. Эредин подошел к ложу. Огромная кровать с балдахином, символ его власти и покоя, теперь выглядела как пыточный стол в замке Стигга. Он коснулся рукой подушки. Мягкий лебяжий пух под пальцами ощущался как липкая, холодная слизь тех самых личинок. Он отдернул руку, и по его спине пробежала волна ледяного пота. Эредин сел на край ложа, обхватив голову руками. Пальцы впились в волосы. Король миров, повелитель пространства и времени, боялся просто закрыть глаза. В эту минуту Эредин испытывал смесь чувств, которые выжигали его изнутри сильнее любого заклятия. Он ненавидел Цирилу. Не как добычу, а как ту, чья злая воля низвергла его в его личный ад. Мысль о том, что Знающие сейчас в своих башнях обсуждают его «болезнь» и видят его слабость, была невыносима. Самым постыдным чувством был животный ужас. Его тело, его инстинкты кричали: «Не спи! Не ложись!». Но веки наливались свинцом. Эредин медленно лег на спину. Он вытянулся в струну, напряженный, как тетива лука. Его взгляд замер на потолке, где были изображены звезды. — Приди, урод, — прошептал он, и в этом шепоте был вызов, а не горькое смирение жертвы. — Я здесь. Он закрыл глаза.