Полдень

Эредин сидел в беседке, кутаясь в тяжелый меховой плед, хотя солнце Тир на Лиа ласкало мрамор теплом. Перед ним стояло нетронутое вино и плоды, к которым он не прикасался — их сладость в его памяти давно смешалась с привкусом металлической окалины и гноя. Десять лет. Три процента расшифрованного кода. И строгое предписание Знающих: «Шесть часов сна, Король. Ни минутой больше, чтобы не отдавать ему лишнего времени, но и ни минутой меньше, иначе ваше тело предаст вас, и вы провалитесь в его застенки навсегда». Его бодрствование превратилось в изматывающее ожидание казни. Каждый час наяву был лишь коротким перерывом, за который Вильгефорц в своем аду успевал соскучиться и подготовить новые инструменты. Вильгефорц был в ярости от «диеты сна», которую навязали Эредину маги. Чтобы компенсировать короткие часы свиданий, чародей научился сжимать время внутри кошмара. За шесть земных часов Эредин проживал недели непрерывного вскрытия. Вильгефорц перестал просто резать. Теперь он вытягивал нервы из позвоночника Эредина и закреплял их на магических колках, заставляя Короля самого «играть» на своей боли, когда тот пытался пошевелиться. Он заставлял его пожирать собственную плоть, позволяя выбрать между этой пыткой и медленным растворением в паучьей кислоте, впрыснутой в легкие. Он... делал вещи, о существовании которых Эредин хотел бы не знать ничего вообще. Эредин смотрел на золотистых стрекоз, кружащих над прудом, и видел в их крыльях блеск ланцетов. Он чувствовал, как под пледом его кожа, абсолютно целая и гладкая, зудит от памяти о том, как в прошлую ночь Вильгефорц снимал с него кожу тонкими, прозрачными слоями, заставляя Эредина съедать их. Эредин пригубил вино, но тут же отставил бокал. Жидкость показалась ему густой и черной. Вильгефорц мстил за каждую секунду бодрствования эльфа, заливая в его призрачное горло кипящий вар, вкус которого преследовал Эредина весь последующий день. Король Дикой Охоты чувствовал себя чужаком в собственном мире. Глядя на подданных, он видел тех, кто может просто закрыть глаза и увидеть темноту, и завидовал им бесконечно. Он ненавидел Знающих с их песочными часами. Каждая упавшая песчинка в колбе часов приближала его к моменту, когда его проводят в спальню, как на эшафот, и закроют двери. Даже здесь, на свежем воздухе, он чувствовал себя грязным. Липкое изнеможение пропитало его кости. Ему казалось, что он — марионетка, которую днем выставляют на солнце просохнуть от крови, чтобы ночью снова бросить в чан с истязаниями. Эредин поправил плед, и ему показалось, что чьи-то холодные, склизкие пальцы коснулись его шеи, проверяя пульс. — Твои глаза, Король... — прошелестел ветер в листве. — Сегодняшней ночью мы узнаем, как долго они могут видеть, если их поместить в раствор твоей собственной желчи. Эредин вздрогнул. От предстоящей пытки его отделяли только скудные часы бодрствования.