Часть 40

Гермиона не могла уснуть, а время уже 3 часа ночи. Их общение по смс явно не дружеское, и не знакомых, оно нежное и такое близкое. Она перевернулась на спину, открыла глаза. Улыбалась. — Спи, глупая, чего ты улыбаешься, как дурочка? — она ругала саму себя, ведь она прекрасно знала: если не выспится, настроения не будет. Но губы предательски тянулись вверх при каждом воспоминании. В голове всплывали его слова — негромкие, бархатные, которые он, наверное, даже не думал специально подбирать. «Моя красавица». От этих двух слов внутри разливалось что-то тягучее и сладкое, как растопленный мёд. «Спасибо за шанс». Он благодарил её так, будто она подарила ему целый ми. . Его губы. Тёплые, мягкие, чуть солоноватые на вкус — она помнила это каждой клеточкой. Его длинные пальцы, которые так осторожно касались её щеки, будто она была фарфоровой. И тот вечер в машине... О, Мерлин. Она вздохнула, подгибая пальчики на ногах, чувствуя, как от макушки до пят пробегает горячая волна. Жар окутал тело, она убрала одеяло с груди, но легче не стало — внутри горел ровный, сладостный огонь. Разблокировала телефон. Экран осветил её улыбку. А там — его последнее фото. Не нарочито-грубое, нет, какое-то своё, настоящее. Его обнажённый торс, свет солнца выхватывал рельеф плеч, эту линию, по которой хотелось провести губами. Эти крепкие, сильные руки, которые могли быть такими невероятно нежными. Длинные знающие, что делать пальцы. Ей стало трудно дышать, будто кто-то стянул грудную клетку невидимой лентой. Она провела подушечкой большого пальца по экрану, словно пытаясь коснуться его по-настоящему. Секунда, другая. Её собственная рука мягко легла на грудь, почувствовав, как часто и отчаянно бьётся сердце. Пальцы сжались — не сильно, почти неслышно для самой себя, повинуясь древнему, материнскому инстинкту успокоения и одновременно желания удержать это пьянящее чувство. Она прикусила губу, прикрыла глаза, позволяя себе побыть в этой сладкой пытке ещё несколько мгновений перед сном, который всё никак не приходил. «Как же ты меня разобрал... по винтикам», — прошептала она в темноту, пряча улыбку в уголке подушки. Ммм. — её окутали мысли о нём, тёплые, как первый утренний луч. Она вспоминала не только то, как он касался её — с какой бережной жадностью, — но и то, как она касалась его. Как скользила пальцами по его плечам, по мягким волоскам на затылке, сжимала его ладонь в ответ, словно боясь отпустить. Ей хотелось ещё — так сильно, что низ живота сладко заныл. Вторая рука сама потянулась к краю пижамных шортиков. Пальчики, дрожа от нетерпения, аккуратно поддели резинку и медленно, с замиранием сердца, спустились к лобку. Ещё чуть ниже — туда, где всё горело от одного лишь воспоминания о его голосе. Она была такая влажная. Такая текучая, такая готовая — для него, и всего лишь от мыслей о нём. Ей хотелось, чтобы он был здесь. Сейчас. Внутри. Гермиона провела пальчиками по своим влажным складкам, лениво и сладко, а затем начала водить нежные, дразнящие круги — особенно там, где собран тугой бугорок нервов, трепещущий под кожей. Она не спешила, наслаждалась каждым движением, каждой вспышкой предвкушения. Ей это нужно, чтобы уснуть, но на самом деле — чтобы ещё раз почувствовать его близость. Девушка начала стонать — негромко, почти мурлыча, нежно и мягко окутывая комнату сладкими, тягучими звуками. Они стелились по подушке, по её разгорячённой коже, по простыням. Темп рос, дыхание сбивалось, и в горле зарождался тот самый вязкий, умоляющий стон. И к самому пику — когда всё тело свело сладкой судорогой, а перед глазами вспыхнули золотые искры — она сжала колени, выгнулась и прошептала его имя так, как никогда не шептала ничье. С отчаянием, с нежностью, с жадным «ещё». — Дракооо... Она кончила так быстро, так остро, что это удивило её саму. Но больше всего — то, как её губы сложили его имя. Будто молитву. Будто обещание. Очистив себя от своих соков — всё ещё дрожа, всё ещё чувствуя пульсацию внизу живота, — она легла на бок, поджала колени к груди и тихо засопела, уткнувшись носом в сгиб локтя. Она влюбилась. По-настоящему, до головокружения, до страха. И теперь, закрывая глаза, думала только об одном: рискнёт ли она прыгнуть в этот омут — с головой, без спасательного круга, без заклинания? Или так и останется здесь, в тёплой темноте, где его имя — единственное, что она осмелилась отпустить на волю? Она проснулась от вибрации телефона — даже не открывая глаз, только лениво потерлась щекой о подушку. — Да, да — это я. Да, конечно. Тогда спишемся. Это был клиент: он заболел и перенёс сеанс. Гермиона машинально кивнула в трубку, хотя её веки уже слипались обратно. Кажется, на часах было семь, когда она сбросила звонок. Это отлично. Она сможет выспаться — по-настоящему, сладко, без будильника, без обязательств. Закутавшись в одеяло плотнее, словно в кокон, девушка мгновенно засопела, уткнувшись носом в край подушки. — Малышка. Нежные касания — сначала на щеке, потом на запястье, там, где кожа тоньше всего. — Ммм... — она почувствовала пьянящий запах мужчины, по которому скучала каждой клеточкой. Тёплый, чуть горьковатый, свой. Она подумала: это сон. Самый лучший сон за последние недели. — Малышка моя. И шеи коснулось горячее дыхание — такое близкое, такое родное, что по всему телу, от макушки до пяток, разбежались мурашки, оставляя за собой дорожки щекочущего тепла. Гермиона открыла глаза. Возле её кровати сидел он. Его нежная улыбка — та самая, которую она видела только когда они оставались вдвоём, когда никто не смотрит. Его безумные, прекрасные глаза, смотрящие на неё так, будто она — единственное чудо в этом мире. — Дракоо... — позвала она сонным, тягучим, до невозможности сладким голосом, и это имя растаяло у неё на губах, как карамель. Мужчина улыбнулся шире, наклонился ближе и прошептал почти в самые губы: — Не говори так сладко... иначе я за себя не ручаюсь. Она, не думая ни секунды, обхватила его шею — прохладную от уличного воздуха — и нежно, но настойчиво потянула на себя, на смятую постель. — Тогда полежи со мной ещё немного... — выдохнула она, прижимаясь щекой к его груди, слушая ровный стук сердца. — Ведь когда я проснусь, тебя не будет... Ты же ещё в Нидерландах. Она томно, почти с сожалением вздохнула, на секунду крепче сжала пальцы на его футболке — и провалилась в сон, убаюканная его теплом. Драко обхватил её сильнее, бережно, как самую хрупкую драгоценность, и улёгся рядом, подоткнув одеяло. Эта ведьма невыносима. Она правда думает, что он ей снится? Он поцеловал её в макушку, в мягкие волосы, пахнущие вишней, и замер, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Через полчаса пришло сообщение: нужно подписать документы, какие-то бумаги для перечисления зарплаты. Драко ещё раз поцеловал её — долго, бережно, в уголок губ — и бесшумно вышел, оставив на тумбочке что-то, завернутое в крафтовую бумагу. Гермиона проснулась только в начале первого. Солнце уже заливало комнату золотистым светом, и первое, что она увидела, — прекрасный букет нежных пионов. Кремово-розовых, с капельками воды на лепестках. Он был здесь. Он правда вернулся. Раньше, чем должен был. И был у неё. Сердце пропустило удар. Она потянулась к телефону — и там уже горело его сообщение. «Ты так мило спала… Я не позволил себе тебя будить, хотя безумно хотел лежать с тобой дальше, вдыхать твой запах и никуда не уходить. Но меня вызвали в бухгалтерию. Заеду за тобой в полвосьмого. У нас свидание. Я очень соскучился. Так, что внутри всё болит. Твой Д.» Она ответила — коротко, сквозь сияющую улыбку, от которой щёки стало жечь: «Я тебя жду. Тоже очень» — и, легко вздохнув, поплыла в ванную, на ходу касаясь пальцами губ, где всё ещё хранилось тепло его прощального поцелуя.