Часть 42

Телевизор бормотал что-то невнятное, но они оба давно его не слышали. Только прерывистое дыхание, шелест ткани, глухой стук сердца — кажется, её собственного, хотя, возможно, и его тоже. Гермиона провела пальцами по его груди, изучая каждую линию, каждый мускул. Драко замер, прикрыв глаза, и она видела, как подрагивают его ресницы. Он словно сдерживал себя — из последних сил. — Ты слишком напряжён, — прошептала она, проводя ладонью ниже, по животу. Он перехватил её руку. — Если ты продолжишь, — его голос был низким, почти рычащим, — всё закончится слишком быстро. А я не хочу. Не сегодня. Она улыбнулась — медленно, счастливо, чуть капризно. — А кто сказал, что я хочу медленно? Драко открыл глаза и посмотрел на неё так, что у неё пересохло во рту. В его взгляде смешалось всё: желание, обожание, что-то тёмное и собственническое. Он наклонился и поцеловал её в уголок губ, потом в шею, потом спустился к ключице, оставляя дорожку из лёгких укусов, от которых по коже бежали мурашки. Её топ исчез куда-то — она не заметила когда. Но вот его ладони легли на её грудь, и Гермиона выгнулась, вцепляясь в его плечи. Он был нежным — удивительно, почти пугающе нежным для Драко Малфоя. Большие пальцы очерчивали круги, дразнили, заставляли её забыть, как дышать. — Драко... — простонала она. — Ммм? — он не отрывал губ от её ключицы. — Если ты сейчас не... — Что? — в его голосе сквозила насмешка, но рука скользнула ниже по её животу. — Не что? Она не договорила. Потому что его пальцы коснулись её там, и мир взорвался цветом. Гермиона впилась ногтями ему в спину, выгибаясь навстречу, и он накрыл её рот поцелуем, заглушая её собственный вскрик. — Тише, — шепнул он, отрываясь на секунду. — Хотя... кому я вру. Не надо тише. Он двигался медленно — мучительно медленно, сначала только пальцами, изучая её, доводя до грани и отступая. Гермиона почти плакала от этого сладкого наказания. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста — что? Она притянула его за затылок к себе, посмотрела прямо в глаза. — Я хочу тебя, очень... — чуть не плакала она. — Мне нужно чувствовать тебя внутри. Сейчас. — И я хочу тебя, моя красавица. Каждый дюйм твоей кожи мне снился. Ее руки, мокрые от нетерпения, жадно скользнули вниз, нащупали пряжку. Пальцы дрожали от похоти — она еле смогла расстегнуть ремень, почти рыча от злости на каждую секунду задержки. Затем быстро, с каким-то диким, голодным остервенением расправилась с пуговицей (хорошо, что она тут одна) и с молнией. Одним рывком спустила брюки — и замерла на миг, вдыхая запах возбуждения. Высвободила из плена боксеров его уже твердый, пульсирующий член, такой горячий, что обожгло ладонь. Обхватила головку нежно, но требовательно, чувствуя, как внутри нее самой все сжимается от предвкушения. — Ахр... — зарычали они в унисон, и этот рык был чистым, звериным обещанием. Она не стала ждать ни секунды. Пальцы сжались сильнее, скользнув по влажной от возбуждения головке вниз, к самому основанию, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие жилки. Из её горла вырвался низкий, гортанный стон — не сдерживаясь, не играя. — Я хочу чувствовать тебя ртом, — выдохнула она, вылезая из под него и опускаясь на колени так резко, что больно ударилась косточками об пол, но даже не заметила. Она взяла его глубоко, сразу, насколько могла, не играя, не дразня — только жадное, мокрое, почти дикое «сейчас». Язык обводил головку по кругу, вбирая солоноватый вкус предэякулята, а одна рука тяжело гладила мошку, вторая — сжимала его бёдра, впиваясь ногтями. — Ах, чёрт... — выдохнул он, откидывая голову назад. Его пальцы вцепились ей в волосы, не направляя — просто держась, как за спасательный круг. — Ещё. Не останавливайся. Она застонала ему на член, и вибрация прошла сквозь всю длину, заставив его дёрнуться. Из глаз уже текли слёзы от глубины и напряжения, но ей было всё равно. Она хотела его слюну, его запах, его дрожь. — Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — прошептала она, отрываясь на секунду, облизывая губы, и тут же снова беря его всего, до упора, до рвотного рефлекса, который она сдерживала с мокрым хлюпающим звуком. Он зарычал — глухо, зверино — и с силой потянул её за волосы вверх, заставляя подняться. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Нет. — Голос сел от желания. — Сначала я хочу быть в тебе. Глубоко. Так, чтобы ты кричала. Он развернул её, толкнув грудью на спинку дивана, одновременно стягивая с неё трусы — так резко, что тонкая ткань треснула по шву. Он не стал ждать. Одной рукой прижал её к спинке дивана, второй направил член — скользкий от её же слюны — туда, где всё уже было мокрым, горячим и сжатым от нетерпения. — Пожалуйста…— выдохнула она, сама подаваясь назад, почти насаживаясь. Головка вошла легко, но он замер на секунду, только растягивая её влажные складки, дразня самым входом, чувствуя, как она дрожит и пытается толкнуться сама. — Не дразни, — всхлипнула она. Он вошёл одним резким, глубоким движением — до конца, так, что она вскрикнула и вцепилась ногтями в подушку. Из глаз брызнули слёзы уже не от боли, а от переполнявшего, дикого, почти животного облегчения. Наконец-то. — Да-а-а... — протянула она, чувствуя, как он заполняет её всю, как пульсирует внутри. — Твёрдый... такой твёрдый... Он задвигался сразу жестко, без раскачки. Каждый толчок вгонял её бёдрами в стену, каждый выдох был хриплым матом. Её грудь подскочила от ударов, и он запустил ладонь к ее груди, сжал сосок до хруста, скрутил его, заставив её застонать ещё громче. — Громче, — приказал он, ускоряясь. — Пусть слышат все слышат. - но он давно заглушил всю ее квартиру, он не хотел делиться ей ни с кем. — О да, о да... — она уже не говорила, а скулила, царапая сжимая изголовье дивана. Она никогда не чувствовала такого восторга. — Мэрлин, ты волшебник. Он вытащил почти до конца — и снова вогнал по самую головку, чувствуя, как её стенки конвульсивно сжимаются, как она начинает дрожать крупной дрожью. — Драако… я сейчас... — простонала она, откидывая голову. — Нет. — Он резко вышел, развернул её, уронил на четвереньки прямо на пол и вошёл снова, сзади, глубже, чем прежде. — Кончим вместе, моя красавица. Он вколачивался в неё, держа за бёдра, с каждым разом всё быстрее, тяжелее, с хлюпающим влажным звуком. Она уже не стонала — выла, кусая собственную ладонь. Её оргазм накрыл внезапно, волной, заставив тело выгнуться и закричать в голос — долго, громко, срываясь на всхлип. Ощутив, как она сжимает его изнутри, он не выдержал. Последний толчок — глубже некуда — и он замер, зарычав, изливаясь в неё горячими, толчками, всё ещё двигаясь, продлевая и её дрожь, и свою. Они оба упали на пол, мокрые, тяжело дышащие, переплетённые. Он всё ещё был внутри. — Я... я больше не могу... — прошептала она, закрывая глаза. — А я ещё не закончил, — ответил он, целуя её в шею и чувствуя, как внутри него снова поднимается желание. Его дыхание стало тяжелее, пальцы скользнули по её спине, притягивая ближе. Она тихо выдохнула, запрокинув голову, и в этом движении было столько доверия и ответной страсти, что мир за окном перестал существовать. Остались только прикосновения, тепло кожи и обещание того, что вечер только начинается. Она медленно развернулась в его руках, заглядывая в глаза с той смесью вызова и нежности, что сводила его с ума. — Тогда не останавливайся, — прошептала она, касаясь губами его подбородка, спускаясь ниже, к шее, чувствуя, как бьётся его пульс. Его руки скользнули по её талии, сжимая чуть сильнее, чем прежде, а пальцы другой руки запутались в её волосах, мягко оттягивая их назад, чтобы видеть её лицо. — Я и не собирался, — ответил он хрипло, и в этом голосе было обещание долгой ночи, полной шёпота, прерывистого дыхания и медленного, пьянящего забвения. Его губы снова нашли её шею, спускаясь ниже, к ключицам, оставляя за собой горячий, влажный след. Она вцепилась пальцами в его плечи, выгибаясь навстречу, позволяя делать с собой всё, что он захочет. — Я хочу запомнить каждую секунду, — выдохнул он ей в кожу, и от этих слов у неё перехватило дыхание. Он подхватил её на руки, не отрываясь от поцелуя, чувствуя, как её ноги обвивают его поясницу. Квартира, казалось, сжалась до размеров их двоих — остались только учащённые удары сердец, сбитое дыхание и это почти болезненное, сладкое напряжение, требующее немедленной разрядки. И понес ее в спальню. Они опустились на постель, и он на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз: растрёпанную, с покрасневшими губами и глазами, полными такого откровенного желания, что у него помутилось в голове. — Ты такая красивая, — сказал он почти благоговейно, проводя кончиками пальцев от её щеки до самого низа живота. — Не представляешь, что ты со мной делаешь. Она улыбнулась, потянув его за шею к себе. — Ты покажешь мне? Он опустился рядом, проводя кончиками пальцев по её лицу — от виска до подбородка, словно боясь разбить хрупкость этого мгновения. Его поцелуй стал мягче, глубже, без той жадной спешки, что была минуту назад. Теперь он целовал её так, будто хотел рассказать о чём-то важном без слов — медленно, почти молитвенно касаясь губ, щёк, уголка глаз, где блестела крошечная слезинка. — Тише, — прошептал он, перехватив её ладонь и прижав к своей груди, чтобы она чувствовала, как гулко стучит его сердце. — Я никуда не тороплюсь. Она выдохнула, расслабляясь под его прикосновениями. Он переплел их пальцы и осторожно положил её руку над её головой, но без малейшего усилия — скорее как обещание, чем как удержание. Другой рукой он медленно водил по её боку. Каждое движение было неторопливым, почти гипнотическим. Он поцеловал её в закрытые веки, затем в кончик носа, затем в самую чувствительную точку за ухом, отчего она тихо ахнула и вцепилась ему в плечо, но уже не так отчаянно — скорее доверчиво. — Ты в безопасности, — прошептал он ей на ушко, утыкаясь носом в её волосы и вдыхая их запах. — Со мной ты можешь быть любой. И я никуда не уйду. Я не причиню тебе боль. Его дыхание скользнуло по её коже следом за губами — горячее, прерывистое. Ладонь тяжело и бережно лежала на её животе, чувствуя, как под ней трепещет каждый вдох. Медленно, словно смакуя каждое мгновение, он повёл пальцами вниз, очерчивая невидимые круги на шелковистой коже. Поцелуи становились глубже, когда он добрался до самого сокровенного: сначала лёгкое прикосновение губ к лобку, затем — долгий, терпеливый поцелуй там, где бился её самый первый, самый жаждущий ритм. Его язык описал нежный круг вокруг пульсирующего бутона, прежде чем губы сомкнулись на нём, втягивая с благоговейной осторожностью, пробуя её вкус — уникальный, головокружительный, как первый глоток воздуха после долгого ныряния. Пальцы тем временем раздвинули влажные складки, позволяя ему целовать глубже, проникать языком внутрь её жара, чувствуя, как она тает, стекает по его подбородку, наполняя рот солоноватой сладостью желания. Он замер на мгновение, чувствуя, как её тело выгибается навстречу, — беззвучная мольба, понятная без слов. Выдохнул горячо прямо в неё, и от этого её пальцы вцепились в простыни. Потом его язык снова принялся за работу — уже не неспешно, а втягивая, обводя, дразня. Он целовал её лоно так, словно хотел запомнить каждый миллиметр, каждый вкус, каждый отклик её тела. Его ладонь тем временем легла на её бедро, мягко придерживая, не давая закрыться, — но она и не пыталась. Она всхлипнула, когда он неожиданно втянул пульсирующий бутон в рот, нежно пососал, а затем заскользил языком ниже, внутрь, подражая движению, которое она так ждала. В ритме поцелуя появилась глубина — он входил в неё языком, медленно, глубоко, позволяя ей самой задавать темп движениями бёдер. Одна его рука поднялась выше и накрыла её грудь — сжала, отпустила, провела подушечкой большого пальца по напряжённому соску. Она выгнулась сильнее, из горла вырвался хриплый стон. Влажный звук его поцелуев смешивался с её дыханием — частым, сбивчивым, всё ближе к той грани, за которой уже не останется ничего, кроме света. Её пальцы скользнули в его волосы, сжали пряди — не больно, а жадно, притягивая ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Он застонал в неё — низко, вибрируя, и эта вибрация прошла сквозь неё ударной волной, сорвав ещё один всхлип. Он чувствовал, как её лоно пульсирует на языке — ритмично, всё чаще. Её бёдра начали двигаться сами, без её воли: лёгкие, короткие толчки навстречу его рту. Он принял это как руководство, ускорился сам — язык работал быстрее, жёстче, но всё так же любовно, чередуя широкие движения языком плашмя с точечным, почти невыносимым давлением подушечками пальцев там, где она была особенно чувствительна. — Пожалуйста, — выдохнула она — не просьбу, скорее утверждение, что уже на грани. Он оторвался на секунду, только чтобы прошептать, обжигая дыханием её влажную кожу: — Я здесь… чувствуй меня. И вернулся — но теперь уже не только губами. Пальцы, всё это время гладившие её внутреннюю сторону бедра, медленно вошли в неё: один, потом два — плавно, под естественным углом, сразу находя то самое место. Он целовал её клитор одновременно с тем, как пальцы внутри начали ритмично сгибаться, дразня ту тугую шершавую точку, от которой у неё подкосились локти. Она упала спиной на постель, открытая, вся дрожащая, на грани крика. Его имя сорвалось с её губ как заклинание, когда волна накрыла — не резко, а густо, растекаясь от низа живота к кончикам пальцев ног. Он не останавливался, ловя каждую её судорогу губами и пальцами, продлевая, удерживая на пике, пока она не обмякла, всхлипывая уже от переполняющей нежности. Только тогда он поднялся, лёг рядом и прижал её к себе — мокрую, сбивчиво дышащую, с затуманенными глазами. И поцеловал в лоб, губами, всё ещё хранящими её вкус. — Моя. Скажи, что ты моя. — В его голосе дрожал едва прикрытый страх, а глаза, словно два осколка северного неба, наполнились такой бездонной нежностью, что у неё перехватило дыхание. Он сжимал её ладонь так, будто боялся, что она — лишь морок. — Твоя, Драко. — Эти два слова упали с её губ как самое тихое обещание на свете. Она произнесла их прямо ему в губы, чувствуя, как он замирает на мгновение, не веря своему счастью. А затем сама утянула его в нежный, трепетный поцелуй — такой робкий, будто первый снег касается земли, и в то же время до краёв полный ответной любви. В этом поцелуе не было места страху, осталась лишь дрожь ресниц и тепло двух сердец, бьющихся теперь в унисон.