Часть 44

В доме Поттеров царила идиллия и радость встречи друзей. Все наконец-то были счастливы, что их «женатики» вернулись — тёплая, почти семейная эйфория разлилась в воздухе, перемешиваясь с ароматами свежего кофе и домашнего печенья. — Кто следующий? — спросила невзначай Пэнси, лениво оглядывая сидящие парочки, и в её голосе сквозила лукавая усмешка. Никто не ответил. Лишь переглянулись — смущённо, виновато, а кто-то даже с надеждой. И молчание затянулось, став почти осязаемым, как густой туман над полем. Гермиона сидела рядом с Драко, аккуратно сложив колени на его ноги. Он обхватил её и прижимал к себе — крепко, собственнически, будто боялся, что её вот-вот отнимут. Ему было плевать, кто и что подумает. Неловко? Нет, ни капли. Он хотел, чтобы все знали: эта ведьма — его. Его сердце, его наваждение, его тихое безумие. — Мы поговорим? — Голос Гарри возник резко, как лезвие, полоснувшее тишину. В нём слышалась и боль, и сдерживаемая злость, и отчаянное желание всё понять. Все знали, к кому был вопрос, но никто не осмелился что-то сказать. Воздух стал вязким. Тогда Гермиона, которая вжалась ещё ближе в бедро Драко, тяжело вздохнула — словно набиралась сил перед прыжком. — Ты не обязана ничего говорить, если ты не готова, — прошептал Драко ей на ушко, его пальцы принялись выписывать лёгкие, успокаивающие круги на её колене. От этого прикосновения по спине девушки мгновенно поползли мурашки — сладкие, живые — и она невольно улыбнулась, прильнув к нему ещё сильнее. — Спасибо. Просто держи мою руку и будь рядом — и тогда я справлюсь, — ответила она шёпотом, полным нежности и доверия, и поцеловала его в нос. — Как ты и обещал. Она закрыла глаза, и перед ней, как старое кино, развернулся тот вечер. Они вернулись вместе в её квартиру после ужина в ресторанчике в центре Лондона. Там была самая лучшая пицца — с тонким тестом и тягучим сыром, — и Драко знал, что она обожает её до безумия. Он всегда знал такие мелочи. Всегда. — Красавица моя, — он повернулся к ней тогда, одной рукой продолжая гладить её бедро, а второй протянулся и осторожно обвёл её шею, чувствуя, как бьётся под пальцами её пульс. — Если ты не хочешь, ты не должна ничего никому объяснять. Ни про нас. Ни про расставание с рыжим, — тут он злостно сжал зубы, и в его глазах мелькнула такая дикая, собственническая ярость, что у Гермионы перехватило дыхание. — Ничего, чего бы ты сама не хотела. Я поддержу тебя во всём. И мы поговорим обо всём, и будем решать всё вместе, когда ты — и только ты — будешь готова. Он потянул девушку на себя и сладко, с какой-то почти благоговейной нежностью, коснулся её губ своими. Этот поцелуй пах солью, обещанием и домом. — Я знаю. Спасибо тебе, — выдохнула она тогда, утопая в его объятиях. — И ты прав. Я не могу от них вечно всё скрывать. Да и мне кажется, это будет правильно. Я обещала, что всё объясню, когда Пэнси и Гарри вернутся с медового месяца. Правда, мне кажется, она беременна, и я переживаю. Она смотрела в его глаза, а он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Трепет. Любовь. Уважение. Что-то огромное и почти святое. Она чувствовала его поддержку буквально в каждой клеточке — он берёг её от всех разочарований, как самое дорогое сокровище. Открыв глаза, Гермиона крепче сжала его руку и выпрямилась. Страх всё ещё клокотал где-то в груди, но рядом с ним он казался таким маленьким, почти смешным. — Гарри, — тихо, но твёрдо сказала она, глядя прямо на друга. — Я всё расскажу. Сейчас. — Рон мне изменял. — голос Гермионы дрогнул, но она стиснула зубы. — Изменял с Лавандой… два-три года, как оказалось. — она горько усмехнулась, и эта усмешка резанула по нервам громче крика. — А потом он ещё и изменял с Асторией Гринграсс, продолжая изменять с Лавандой. Мне он говорил, что у него вечные командировки. — выпалила она на одном дыхании, но не остановилась. Драко чувствовал, как ей тяжело — её пальцы вцепились в собственную кофту с такой силой, что побелели костяшки, — и продолжал гладить её колено, будто давая ей силы и поддержку. — А им… думаю, им… мы не знаем, что он говорит Гринграсс, но в общем… — её голос сорвался на шёпот. — Он наплёл, что у меня куча психических и неврологических заболеваний. Тишина рухнула, как бетонная плита. Все молчали, все даже будто перестали дышать. Воздух в комнате стал вязким. Они смотрели только на Гермиону — на её дрожащие губы, на то, как она кусает щёку изнутри, чтобы не разреветься. А где-то в углу комнаты было сопение — это плакала Пэнси, закрыв лицо ладонями, и у девушки не осталось ни одного сомнения, что она беременна. — Пэнси… сядь, пожалуйста. — голос Гермионы стал мягче, но в нём слышалась сталь. — Гарри, принеси ей успокаивающее зелье, только без душицы, шалфея и валерьяны. — никто ничего не понял, но Гарри сделал как его попросили — только кивнул и исчез за дверью, а вернулся уже через минуту с пузырьком. Пэнси с такой нежностью посмотрела на Гермиону, что у всех внутри перевернулось. В этом взгляде было всё: и благодарность, и боль, и какая-то отчаянная любовь. — Но это не всё. — Гермиона обещала себе не плакать — сжала челюсть, сделала судорожный вдох, — но глаза начало щипать, и она схватилась за Драко, как за спасательный круг, вцепилась в его рукав так, будто он был последней нитью над пропастью. — Это он виноват в том, что я не смогла вернуть родителям память. Всё. Сказала. — ДА ОН АХУЕЛ! — в два голоса прозвучал крик на весь дом. Гарри вскочил, опрокинув стул, его лицо исказилось яростью, а Джинни рядом с ним побелела от злости. Глаза рыжей девушки наполнились слезами — крупными, быстрыми. Она встала, подлетела к Гермионе и рухнула перед ней на колени, обхватив её руки своими. — Прости… — всхлипнула Джинни. — Прости меня, пожалуйста… — она плакала навзрыд, сотрясаясь всем телом. Никто никогда не видел её такой — сломленной, виноватой, мокрой от слёз. — Джин, милая… — голос Гермионы стал нежным и ласковым, хотя в нём самом дрожала боль. — Ты ни в чём не виновата. — ОН ВИНОВАТ! — заорал Гарри так, что стёкла в шкафу задребезжали. Он заметался по комнате, сжав кулаки. — Как он мог так поступить? С тобой?! Измены — это гнусно! Клевета на твоё состояние — ужас! Но трогать твоих родителей… — голос его сорвался на хрип, он снял очки и сжал переносицу, по щеке скатилась одна-единственная слеза. — Это… это подло. Бесчеловечно. Я убью его. — Гарри, нет. Стой. — Гермиона резко остановила его, вскочив с места. В её глазах мелькнул страх — не за себя. — Мы с Драко кое-что думаем, но мы не уверены. — она посмотрела на свою поддержку, и он понял всё по глазам: и тревогу, и отчаянную надежду, и ту жёсткую клятву, которую она взяла с него ночью. — Этот придурок проговорился… — начал Драко, и в его голосе прозвучала ледяная злость, которую он сдерживал с огромным трудом. — Но всё, что он говорит, может быть ложью. — Он сделал паузу, сглотнул. — Он сказал: если я даже узнаю — я ничего не смогу сделать. Даже если отдам свою жизнь за это. — Драко почувствовал, как Гермиона сжимает его руку — резко, до боли. «Ни за что и никогда не рискуй своей жизнью, ты оставишь меня одну и не спасёшь родителей. Клянись» — он вспомнил её слова, почувствовал, как внутри всё сжалось, и продолжил, стараясь говорить ровно: — В общем… нам надо узнать больше. И понять, что делать. Поэтому ты, Гарри… — он посмотрел ему прямо в глаза, — будешь играть роль лучшего друга, который ему поверил. — На этом всё. Сегодня мы здесь, чтобы радоваться. Мы всё решим, — с надрывной, почти хриплой решимостью подытожил Драко, и в его голосе звенела такая отчаянная вера, что у Гермионы перехватило дыхание. Он схватил её за руки — крепко, собственнически, нестерпимо нежно — и буквально выволок из комнаты, не оглядываясь. Она ему нужна. Сейчас. И плевать, что они в чужом доме. Плевать на всё. Они ворвались в гостевую спальню. Драко захлопнул дверь, наложил глушащие чары дрожащей рукой и резко развернулся к ней. Его серые глаза горели — в них плескалась мольба, невысказанная боль, нежность, от которой ломило зубы, и первобытное, дикое желание. — Ты нужна мне, — выдохнул он, касаясь губами её лба. — Я не могу ничего исправить. Не могу стереть это дерьмо. Но я хочу... я хочу сделать тебе приятно. После каждого твоего ужаса. Позволь мне. Он мягко, но настойчиво усадил её на край кровати и сам опустился на колени, словно перед алтарём. Раздвинул её ноги, провёл губами по внутренней стороне бедра — медленно, сжигая кожу дыханием. Гермиона выгнулась, всхлипнув от неожиданной ласки, но вдруг её пальцы вцепились ему в волосы, останавливая. — Стой. — Её голос дрожал, но звучал твёрже стали. — Не так. Я не хочу, чтобы ты... просто... — Она сглотнула комок в горле, чувствуя, как всё внутри переворачивается. — Я хочу, чтобы ты был во мне. Ты нужен мне так же, как я тебе. Пожалуйста, Драко. Без «но». Она рывком потянула его на себя, опрокидывая на кровать, и впилась в его губы — жадно, голодно, как утопающая за соломинку. Её язык ворвался в его рот с такой силой, что их зубы клацнули, и Драко зарычал от неожиданной, ошеломляющей сладости этой боли. Её пальцы, судорожно, неуклюже расстёгивали его ремень, ширинку, брюки — дрожа так, будто от этого зависела жизнь. Драко, не прерывая поцелуя, задрал её юбку, отодвинул мокрые кружевные трусики и выдохнул прямо в её рот: — Гермиона... — Одно имя, но в нём было всё: благоговение, стыд, восторг и «я чувствую, как ты хочешь меня». Она текла. Пальцы Драко скользнули по влажным складкам: большой палец нашёл пульсирующий клитор и начал медленно, мучительно вырисовывать круги, а два других замерли у входа, надавили, дразняще погружаясь на самую каплю. — Вот так, моя красавица... — прошептал он сквозь поцелуй, и его голос ломался от нежности и похоти. — Ты этого хочешь? Скажи. — А-а-ах! — Она уже не скрывала ничего. Ни хриплых стонов, ни того, как её бёдра сами тянутся ему навстречу. — Драко... возьми меня. Она сама высвободила его член из боксеров — твёрдый, горячий, пульсирующий — и начала надрачивать, сжимая так, что у него потемнело в глазах. Тогда он накрыл её ладонь своей, направил ствол к её мокрому, ждущему входу... И вошёл. Одним движением. До конца. Мир рухнул. Гермиона вскрикнула — не от боли, нет, от потрясающей полноты. Вцепилась ему в плечи, царапая кожу, вжимаясь бёдрами в его бёдра, принимая так глубоко, как только возможно. Драко замер на секунду, уткнувшись лицом в её шею, дрожа всем телом. — Чёрт... Гермиона, — выдохнул он с таким облегчением, будто только что воскрес. — Ты так хорошо... так правильно. А потом начал двигаться. Сначала медленно — но в этой медленности горел такой пожар, что простыни под ними горели синим пламенем. Он выходил почти полностью и снова входил, глубоко, до основания, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимают его, не отпускают, молят остаться. Она кусала его за плечо, чтобы не закричать на весь дом, но Драко сам бы ослабил заглушающие чары лишь на секунду — пусть хоть кто-нибудь слышит, как она стонет его имя, но нет. Она только его. — Ещё... — прохрипела Гермиона, запрокидывая голову. — Не останавливайся. И он не остановился. Он толкался в неё, ловя ртом её слёзы, шепча бессвязные слова о том, что она — единственное правильное, что есть в его жизни, что он никогда её не отпустит. А она, царапая его спину, ломаясь от наслаждения, чувствовала, как плавится тот лёд, что годами сковывал её сердце. Они двигались вместе, как будто заново учили друг друга дышать — грубо, нежно, отчаянно, стирая границы между «больно» и «так нужно». И когда волна накрыла их обоих — почти одновременно, с криком, с дрожью, с мокрыми дорожками слёз на щеках, — мир за окном перестал существовать. Драко рухнул на неё, тяжело дыша, и прижал к себе так крепко, будто боялся, что она растворится. И прошептал в макушку: — Теперь мы всё решим. Вместе. А Гермиона, уткнувшись в его грудь, впервые за долгое время улыбнулась. Спокойно.