Часть 46

Камин заработал в выходные, как Гойл и обещал. Уизли не стал медлить ни секунды. Зная, что квартира пуста — он проверил, выследил, убедился, что её нет, — он шагнул в зелёное пламя в Норе и вынырнул в гостиной Гермионы. Воздух в квартире пах ею. Сладко, дразняще. У него перехватило горло от глухой, животной злобы. Он осмотрелся, и с каждым взглядом злоба лишь туже затягивала петлю на его рассудке. На кухне, в гостиной, даже в спальне — везде стояли цветы. Не её. Его. Малфоя. Утончённые, белые розы, пионы, идиотские ромашки. Гермиона заботилась о них, наверное, улыбалась, вдыхая этот чужой, вычурный аромат. Уизли сжал кулаки так, что костяшки побелели. В горле встал ком горечи и кислоты. В ванной его ударило по глазам: две зубные щётки. Стоят рядышком, как любовники. Два полотенца — одно с вышитой буквой «Г», другое — «Д». Драко, мать его. В гардеробе целая сторона была завешана его дурацкими дорогими рубашками, мантиями, брюками. Рядом с её платьями. Смешались. Как будто они жили вместе. Как будто она уже не его, Уизли, а эта скользкая тварь посмел заявить на неё права. Ревность ударила под дых такой силой, что на миг потемнело в глазах. А потом пришла холодная, вязкая решимость. Она всё решит сама. Правильно. — Ты будешь моей, — прошептал он в пустоту спальни, и голос его сорвался на низкий, опасный рык. — А если сама не вернёшься... я заставлю тебя. Я сломаю всё, что выстроила ваша грязная парочка. Силой вырву тебя из его рук. И ты поплачешь. А потом примешь. Хищная, уродливая ухмылка исказила его лицо. Он пришёл сюда не просто так. Но запах её духов, её вещей — всего этого тёплого, живого, её — ударил в голову быстрее любого виски. Он не смог устоять. Рванул ящик с её бельём, разбросав кружево, и схватил изящные трусики цвета лаванды. Поднёс к лицу, жадно, с хриплым стоном вдохнул. Там остался её запах — нежный, чуть пряный, сводящий с ума. Его глаза в мгновение потемнели, зрачки расширились, в штанах стало невыносимо тесно, до боли, до ломоты в паху. Он хотел её. Сейчас. Прямо здесь, на кровати, где она спала с этим ублюдком. Мысль была острой, как нож: швырнуть её на матрас, раздвинуть ей ноги, вжать лицом в подушку, чтобы не видела его лица, и брать жёстко, грубо, с рычанием, рвать её, как вещь. Чтобы помнила. Чтобы плакала и молила. Он мотнул головой, с трудом отстраняясь от видения, но в груди всё ещё клокотало. Сунул трусики в карман — маленький, грязный трофей. Её запах останется с ним. Потом, дома, он использует это по-своему. Дело, ради которого он пришёл, требовало ледяного расчёта. Он заставил себя успокоиться, заставил руки не дрожать. В ванной, над раковиной — камера. В гардеробе, среди вещей Малфоя — камера. В спальне, в изголовье кровати — так, чтобы видеть каждое движение, каждую улыбку, каждый стон. На кухне. И три в гостиной: одна снимает диван, другая — проход к спальне, третья — вход в камин. Миниатюрные магловские камеры, которые он купил в Лондоне, затем скрыл магией: теперь их не найти ни взглядом, ни заклинанием поиска. Только он будет знать. Только он будет видеть. Он сверялся с телефоном, проверял каждый угол обзора. Картинка была чёткой, звук — идеальным. Теперь он услышит, как она шепчет этому слизеринскому гаду «люблю». Увидит, как она смеётся, целует его, расстёгивает его ремень. И с каждым разом ненависть будет точить его изнутри, превращаясь в сладкую, убийственную ярость. — Вот так-то будет лучше, — прошептал он, и ухмылка его стала по-настоящему злой, почти безумной. — Теперь ты никуда не денешься, Гермиона. Ты вся — под моим взглядом. Всегда. Он наблюдал. С каждой секундой внутри него всё закипало, превращаясь в удушающую, чёрную ярость. Он злился. Бешено, животно, до скрежета зубами. Его бесило всё. До тошноты бесило, как его пальцы касаются её кожи — нежно, собственнически, будто имеют право. Как он её трахает — грубо, властно, заставляя выгибаться и кричать. Как она стонет — сначала сдавленно, а потом всё громче, срываясь на хриплый сладкий всхлип. Как кончает каждый раз — судорожно, мокро, выгибаясь под ним, будто благодарит за эту пытку. Это было невыносимо. Злость захлёстывала разум, застилала глаза красной пеленой. Он хотел вырвать этому Малфою глотку голыми руками. Хотел ворваться туда и размазать их счастье по стенам спальни. А они тем временем строили планы. Говорили о будущем — тихо, уверенно, с этими дурацкими улыбками. О доме. О том, каким будет следующее лето. У него сворачивало челюсть от каждого их слова. Он смотрел, как она собирается на работу — сидит перед зеркалом в одном кружевном белье, заправляет прядь за ухо, поправляет чулок. Красивая. Беззащитная. Его красивая. А потом он садился и писал Астории. Коротко. Грязно. Не рука, не магия — не помогали. Магия не спасала. Рука не спасала. Только чужой жар, чужой страх и чужая боль. Спустя неделю он услышал их разговор: Малфой упомянул какое-то срочное свидание с отцом. Рон замер у двери, и впялился в мониторы, превратившись в слух. Зачем? Рона раздражало, что дома они не обсуждали ничего важного. Ни единой детали, ни одной слабости, за которую можно было бы зацепиться. Они разговаривали о погоде, о работе, о том, что купить на ужин. Будто ничего не происходило. Будто он был не врагом в их гостиной, а пустым местом. Он хотел одного: стереть эту поганую семейку с лица земли. До последнего камня в их идеальном поместье. До последнего крика. Чтоб даже памяти не осталось — ни о её стонах, ни о его влажных руках на её талии. Только пепел и тишина. — Ты будешь моей.