Часть 58

Прошли месяцы после той безумной встречи выпускников — и жизнь закружилась в вальсе, который никто не планировал, но все так ждали. Пары встречали Рождество уже не порознь, а вместе, уютно прижимаясь друг к другу у каминов. А потом… началась подготовка к свадьбе Ноттов. Иначе и быть не могло: их уже никто не воспринимал по отдельности — только как единое целое, как огонь и пепел, как луну и звёзды. Пэнси — о, эта Пэнси! — восседала на мягком кресле, как королева на троне, бурчала на всех и раздавала указания тоном, не терпящим возражений. Её внушительных размеров животик на шестом месяце выдавал в ней не просто будущую маму, а целую вселенную, которую она носила под сердцем. И пусть ворчала — она светилась, понимаете? Светилась изнутри, как рождественская ёлка, и этот свет было видно даже сквозь самые хмурые заклинания. Девушки расположились на большом диване в доме Поттеров. Беременность протекала легко и прекрасно — сама нежность, но Гарри… О, Гарри был неумолим. Он терпеть не мог, когда его любимая жена аппарировала или пользовалась камином. «Моя девочка будет летать только на метле, и то в компании с охраной», — шутил он, но в глазах плескалась такая тревога, что никто не рисковал спорить. А все друзья — кто в магической Британии, кто в немагической — были словно рассыпанные по карте драгоценные камни, но каждый на своём месте. — Всё готово, дорогая, тебе даже не стоит переживать, — нежно, как перышко, гладила брюнетка лежащую руку подруги на своём животике. В её голосе звучало спокойствие морской глади. Джинни обожала этот животик миссис Поттер. Обожала гладить его, чувствовать, как под ладонью шевелится маленькая жизнь. Парни, конечно, дразнили Тео: «Смотри, приманит это пузико и в вашу семью — останешься с носом, точнее, с животом!» А Тео лишь сладко улыбался и переводил взгляд на свою невесту. И в этом взгляде было столько… всего. Вы бы видели. — Вы думаете, я люблю свою жену по семь раз в день просто так? — раздался коварный, почти мурлыкающий смех из коридора. — Ахаха! Парни вошли, левитируя за собой подносы с напитками и вкусностями, — настоящие рыцари пикника. Все уютно разместились на диванах, словно большая ленивая кошачья стая. Обсуждали свадьбу, роды, спорили о цветах лент, смеялись над былыми глупостями. Было душевно. По-семейному. Тепло, как у печки в декабрьский вечер. А потом… тишина лопнула, как мыльный пузырь. Патронус Молли Уизли ворвался в комнату — тревожный, дрожащий, почти рыдающий. — Джинни, детка… — голос матери дрожал, словно она вот-вот разобьётся. Казалось, она плачет. — Прибудь, пожалуйста, в Нору. Последние слова были сказаны голосом отца — низким, серьёзным, не терпящим возражений. И это было страшнее любых криков. Друзья переглянулись. Кто-то замер с бокалом у губ, кто-то сжал подлокотник кресла. А потом — резко, словно пружины разжались — все вскочили с диванов. Никто даже не подумал остаться. Никто не сказал: «Я потом подойду». — Я с тобой. — Все как один. Без пафоса, без лишних слов. Просто — плечо к плечу, сердце к сердцу. Потому что так делают настоящие друзья. Из камина в гостиной Норы вывалилась вся компания — закопчённые, взъерошенные, ещё не отдышавшиеся после каминной сети. — Мама! — звонко, с надеждой крикнула Джинни, отряхивая одежду. Навстречу им из тени шагнул Перси Уизли. На нём — безупречная министерская форма, ни морщинки, ни пылинки. Но что-то было не так. Слишком бледный. Слишком прямой. — Перси… а где мама? — голос Джинни вдруг сорвался на высокую, тонкую ноту. В нём не было места шуткам. — Джин, стой. — Он подошёл вплотную и взял её за руки. И тут она почувствовала: его пальцы дрожат. Всё тело дрожит, как у переохлаждённого. — Тебе лучше присесть. Всем вам. — Перси обвёл взглядом прибывших — жёстко, пусто. — Перси Игнатиус Уизли. — Глаза Джинни полыхнули. — Если ты мне сейчас же не скажешь, в чём дело, я пиздану тебя по голове и сама выясню, что тут, чёрт возьми, творится! Тишина стала вязкой, как патока. — Рон мёртв. — Слова упали, как кувалдой по черепу. — Ч-ч-что? — Голос Джинни превратился в шёпот. — К-как — мёртв? Ноги подкосились. Она опустилась на пол, сама не заметив как. Тео мгновенно оказался рядом, сжал её пальцы, гладил по руке — молча, нежно, без единого слова. Да, никто из них с Роном уже давно не общался. Никто не поддерживал. Честно? Почти каждый хоть раз желал ему провалиться, сдохнуть, исчезнуть. Но услышать такое… Это всё равно, что нож в грудь. Холодный, чужой, но острый. В комнату вошёл Артур Уизли — постаревший на десять лет, с потухшими глазами. — От него не было вестей уже три месяца, — сказал он с трудом, каждое слово давалось как камень. — Мама писала. Посылала патронусов. Звонила по магловскому телефону. Но он… он все полгода отнекивался. Или просто отписывался. — Артур сглотнул. — Я попросил Перси выяснить, где точно его квартира. Знал только, что где-то рядом с Котлом. Но он ни разу никого к себе не пускал. Перси подхватил, голосом аврорского отчёта, но с надрывом: — Я прибыл туда сегодня утром. Квартира запечатана изнутри. Аппарировать невозможно — чары защиты. Я стучал. Никто не открыл. И тогда я решил: к чёрту, я сломаю эту дверь. — Он на секунду закрыл глаза. — Я вошёл в это… подобие квартиры. И увидел кошмар. Вся нора Рональда была заставлена пустыми бутылками. Алкоголь. Горы пустых флаконов из-под зелий — тех, что туманят разум, опьяняют до потери себя. А ещё магловские наркотики. Порошки, шприцы, сигареты, окурки повсюду. Это был не дом. Это был притон. — Я прошёл с кухни в комнату. И нашёл его там. — Перси замолчал на секунду. — Он был синий. И… понимаете… он лежал так уже больше месяца. — Голос сорвался. — Я вызвал авроров. Целитель сказал: умер больше месяца назад. Передозировка. Кажется, это так называется. В гостиной повисла тишина. Но не та, что бывает от горя. Другая. Все вдруг почувствовали это. Как ни стыдно признать — свободу. Странное, пугающее, липкое облегчение. Как будто всё это время они не дышали, а теперь выдохнули. Полной грудью. И стало легко. Пусто. И тихо. Гермиона сжимала руку Малфоя. Медленно подняла на него глаза — и поняла: он чувствует то же самое. Никакого притворства. Никакой фальши. Он обнял её — крепко, по-настоящему. Поцеловал в лоб. И она услышала в голове его голос, мягкий и твёрдый одновременно: «Тебе не должно быть стыдно. Я всегда буду на твоей стороне, любовь моя». Он никогда так не делал. Никогда не говорил мысленно. Но Гермиона знала — он может. И ей стало тепло. «Я люблю тебя», — шепнула она одними губами, чувствуя, как он нежно касается её разума, как обволакивает, защищает. — Я сильнее люблю, — сказал он вслух, прижимая её к себе так, что хрустнули рёбра. Она знала: ему больше не нужно её защищать. Не от Рона, не от прошлого. Но только с ним ей по-настоящему спокойно. Друзья остались с Джинни и ее семьей. А Гермиона... Гермиона сидела на улице, прямо возле сарая, обхватив колени руками. Ей нужно было побыть одной. Тишина давила, но внутри было еще тяжелее. — Гермиона? — раздалось совсем рядом. — Мы можем поговорить? Джинни подошла так тихо, что Гермиона вздрогнула всем телом и едва не подскочила на месте. — Ой! Господи, Джин... — выдохнула она, прижимая руку к сердцу. — Да, конечно, садись. Она похлопала по дощатому ящику рядом с собой. В горле пересохло. — Скажи... — голос Джинни дрогнул. — Я ужасная сестра, если мне его ни капельки, ни чуточки не жаль? Он сам виноват! И вообще... он заслуживал Азкабана. С самого начала. Она глубоко, судорожно вздохнула, словно сбрасывая камень с души. — Ты не ужасная, милая. — Гермиона сжала ее ладонь. — Ты честная. И живая. И это правильно. Подруги прижались друг к другу плечами, делясь теплом. Они молча смотрели, как вечернее небо загорается первыми звездами. Где-то внутри у обеих саднило, но рядом стало легче. Когда холод пробрался под кофты и стало совсем зябко, они встали, отряхнулись и вошли в дом. Вместе накрыли на стол — молча, быстро, как заведенные. — Мама, давай я, — сказала Джинни, заметив, как Молли взялась за тяжёлую сковороду. Та лишь покачала головой, но Джинни мягко, но настойчиво забрала сковороду из её рук. — Посиди. Правда. Мы сами. Молли не спорила. Она опустилась на табурет у стола, подперла щеку ладонью и уставилась в одну точку на скатерти. Артур, вошедший с охапкой дров, молча положил руку ей на плечо, и она накрыла его ладонь своей — тонкой, с побелевшими костяшками. Гермиона мыла тарелки. Джинни вытирала. Тео и Гарри зачем-то переставляли стулья, хотя те и так стояли ровно. Никто не произносил имени того, кто ушёл. Оно висело в воздухе, как туман над лугом, — невидимое, но осязаемое. Холодное. Они сели за стол все также тихо, молча. — Когда все расселись, Гарри первым потянулся к хлебу, но так и замер с рукой на полпути. Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Артур кашлянул в кулак, словно собираясь что-то сказать, но только подвигал челюстью и снова замолчал. Молли машинально подвинула тарелку с жарким к Джинни, потом к Гермионе, потом обратно к себе. Её руки дрожали. — Ешьте, — наконец выдавила она. — Всё остынет. Голос её сел, будто она не говорила несколько дней, а не несколько часов. Молли часто с тревогой и затаенной болью смотрела в сторону Гермионы и Драко — на их переплетенные пальцы, на то, как мужчина нежно, почти благоговейно заботился и ухаживал за шатенкой. Ей было горько и обидно за Рона, хотя где-то глубоко внутри она и сама видела, как искренне сияют глаза Гермионы. Было видно, она хочет что-то сказать, губы ее дрожали, но Джинни резко наклонилась и возмущенно, с ледяной твердостью прошептала маме на ухо: — Даже не вздумай, мама. Они счастливы, ты видишь? Они по-настоящему любят друг друга. И Драко никогда, слышишь, никогда ее не обидит. — Она бросила моего мальчика из-за него, — голос Молли задрожал от обиды и гнева. — Как она вообще смеет здесь появляться... в нашем доме? — Мама, если ты не хочешь, чтобы твоя память о сыне стала для тебя убийственной — замолчи сейчас же, — прошипела Джинни, сверкнув глазами. — Мой брат... был подонком. И ты это знаешь. — Она резко встала из-за стола, едва сдерживая слезы ярости. После ужина Гермиона почувствовала, как в груди разрастается тяжесть — здесь больше нельзя оставаться ни секунды. С болью и облегчением одновременно она подошла к Джинни, крепко, до хруста в костях, обняла ее и поцеловала в щеку. — До завтра, — сухо, но с теплотой в глазах Драко обменялся крепким рукопожатием с Тео. — Спасибо... за поддержку, — Молли еле выговорила эти слова, комкая край фартука так, что побелели костяшки, когда провожала молодых людей к камину. Глаза у нее предательски блестели от непролитых слез стыда и горечи. — Пока. Пишите, если мы нужны, — тихо ответила Гермиона, чувствуя, как внутри все сжимается от жалости к этой сломленной женщине, и шагнула в зеленое пламя, крепко сжимая руку Драко.