Пила

Момент завершения «столетия на скале» стал для обоих высшей точкой излома. Неумолимая логика возмездия: чтобы спуститься, нужно было повторить финал Маэдроса. Мелькор должен был отсечь себе руку. Сам. Маэдрос снял блокировку с цепи, и Мелькор сполз вниз. В момент касания пола кончиками пальцев левой ноги, из его груди вырвался звук, которого Маэдрос не слышал никогда — это не был крик боли, это был плач облегчения. Всхлипывающий, позорный плач существа, которое больше не может выносить вертикальную пустоту. Маэдрос вложил в его свободную руку инструмент. Тяжелую ножовка с зазубренным лезвием. — Давай... — выдохнул Маэдрос, и его голос сорвался. — Пили. Мелькор поднял дрожащую левую руку, и приставил ножовку к собственному запястью. Маэдрос видел, как он зажмурился, как лезвие дернулось, едва оцарапав кожу. Он пилил медленно, судорожно, задевая сухожилия, и каждый звук этого скрежета бил Маэдроса током в самое сердце. Майтимо разрывался. Его память кричала: «Пусть мучается! Он заставил Фингона сделать это!» Но его жалость, взращенная годами «одеялок» и персиков, не выдержала. Видеть, как Мелькор тупым металлом кромсает собственные нервы, было выше его сил. Это было гнусно. Это было не по-эльфийски. Маэдрос рванулся на кухню и вернулся с тяжелым, остро заточенным тесаком для мяса. — Убери свою пилу, идиот, — прорычал он, отталкивая руку Мелькора. — Ты так до второго пришествия будешь возиться. — Маэдрос перехватил запястье Мелькора. Его глаза встретились с глазами Валы. В них был ужас, благодарность и немая просьба. Маэдрос замахнулся. Один точный, яростный удар — и цепь с обрубком плоти осталась болтаться на крюке, а Мелькор мешком повалился на руки Маэдроса, теряя сознание от шока и блаженства горизонтального положения.