Маглор

Мелькор окучивал Маглора долго, методично и с тем самым вкрадчивым упорством, которое когда-то погубило Древа, а теперь помогало выживать в индустрии звукозаписи. Он подсаживался к нему в баре, подвигая стакан виски, и выкладывал на стол не планы захвата мира, а чертежи звуковых волн. — Послушай, Канафинвэ, — рокотал Мелькор, и в его голосе вибрировал низкий гул литосферных плит. — Твой голос — это единственное, что в этом пластиковом мире еще помнит настоящий свет и настоящую тьму. Моя черная гитара выдает такой перегруз, от которого у современных металлистов лопаются перепонки, но без твоего вокала это просто шум. Нам нужен резонанс. Маглор поначалу отнекивался, криво усмехаясь в бокал. Он привык петь морю, а не микрофонам в душных студиях. Но Мелькор знал, на что давить. Он играл на его памяти, на их общем наследии и на том чувстве милосердия, которое когда-то проявил к нему Маэдрос. — Давай сделаем это не ради славы, — вкрадчиво шептал экс-Вала. — Сделаем это как знак. Для твоего брата там, за морем. Чтобы он услышал, что мы здесь не просто доживаем вечность, а продолжаем звучать. И Маглор сдался. Процесс записи стал для них новой формой платы по счетам, но уже добровольной и созидательной. Мелькор взял на себя все струнные. Его риффы были тяжелыми, как гранит Тангородрима, и острыми, как ледяные пики Хэлкараксэ. Он вкладывал в каждое движение медиатора все те эоны лет прожитой боли, превращая её в чистую энергию драйва. Маглор встал у микрофона. Его голос, сохранивший эльфийское величие, но обретший человеческую хрипотцу и усталость, летел поверх грохота гитар. Он пел о берегах, о Клятве и о том самом «одеялке», которое спасло душу врага. Это был не дез-метал в чистом виде — это был эпический реквием по Арде. Остальные инструменты они поделили. Мелькор программировал ударные, которые звучали как ритмичные удары молота Аулэ, а Маглор прописывал тонкие, призрачные клавишные партии, напоминавшие о свете Сильмариллов.