Маэдрос

Это был не просто концерт в темном клубе Осло, это был ритуал возвращения. Мелькор выкрутил ручки своих усилителей на максимум, и его черная гитара взревела так, будто самые фундаментальные глыбы земли пришли в движение. Маглор стоял у микрофона, прикрыв глаза, и его голос, чистый и древний, прошивал этот грохот, как серебряная нить прошивает грубое сукно. Они играли свою расплату, превращая вековую боль в звуковые волны такой плотности, что воздух в зале начал вибрировать, а по стенам пошли микротрещины. Их драйв буквально рвал мироздание, истончая границу между реальностью и Пустотой. И тут Маглор открыл глаза. В первом ряду, среди суровых бородатых фанатов в косухах, он увидел вспышку знакомого рыжего цвета. Яркую, как огонь Химринга. Маэдрос стоял там, посреди толпы, в кажущемся тут медиевал-маскарадом эльфийском одеянии, и смотрел на брата с той самой полуулыбкой, которую Маглор не видел со времен Валинора. Голос Маглора дрогнул, едва не сорвавшись на фальцет от неожиданности и запредельного счастья. Мелькор, почувствовав сбой ритма, мазнул взглядом по толпе и на секунду замер — его пальцы на грифе выдали дикий, невозможный аккорд, бьющий в самую точку разлома. Гримерка после концерта гудела от остаточного электричества. Запах озона, сигаретного дыма и разлитого виски мешался с тем самым фантомным ароматом хвои, который Маэдрос хорошо помнил. Сначала были только они с Маглором. Майтимо вцепился в брата, не в силах поверить, что этот патлатый, прокуренный рокер в косухе — тот самый нолдорский певец Канафинвэ. Они говорили долго, захлебываясь словами, перебивая друг друга воспоминаниями о Белерианде и новостями из Валинора. Но когда первая буря эмоций утихла, Маэдрос поднял взгляд. Мелькор сидел в углу на кофре от усилителя. Он не лез в их семейное воссоединение. Он просто медленно бинтовал левую руку — привычка, оставшаяся с тех времен, когда регенерация не справлялась с «заказами». Его черная гитара стояла рядом, прислоненная к стене. Маэдрос подошел к нему. Между ними повисла тишина, в которой эхом отдавался скрежет ножовки и всхлипы над растворителем. — Ну что, — негромко сказал Маэдрос, разглядывая его татуировки на предплечьях, — ты нашел способ выплеснуть свой диссонанс без мировых войн. Громко. Честно. И... почти без крови. Мелькор поднял голову. В его глазах, подведенных черным кайалом, не было и тени прежнего властолюбия — только та самая изматывающая память и странное, выстраданное спокойствие. Маглор решился спросить: — Но как ты? — Маэдрос сверкнул глазами и расхохотался. — Провалился в дыру, что вы пробили в Барьере Валинора своими риффами! Как вам вообще в голову пришло такое играть? Твоя гитара, Мелькор, звучит так, будто ты снова хочешь обрушить горы, только теперь через колонки. — Это не я, это твой брат, — усмехнулся Мелькор, вытирая пот со лба. — Он поет так, что даже у меня в груди что-то екает. Он заставляет мои риффы звучать как искупление, а не как приговор. Мы... мы закрываем старые счета через микрофоны. Это и есть наше милосердие, Майтимо. Громкое, злое и чертовски живое. Маглор подошел и положил руку на плечо брату, а другую — на плечо Мелькора. Это был невозможный треугольник. — Он теперь мой соавтор, Майтимо, — мягко сказал Маглор. — В этом мире, где всё — фальшь, его злость — самое настоящее, что я нашел. И он... он до сих пор помнит вкус тех твоих персиков.