Тени на бетоне

Для Феанаро человеческая наука стала первым настоящим вызовом за многие тысячелетия. Он не просто читал — он «вгрызался» в тексты, окружая себя мониторами и стопками книг в своей новой студии. Сначала это был чистый восторг исследователя. Листая труды Хокинга о сингулярности, вникая в квантовую электродинамику и архитектуру нейросетей, Феанор ощущал колючее, почти забытое уважение. — Смертные... — бормотал он, расчерчивая схемы термоядерного синтеза. — У них всего пара десятилетий активного разума, их тела рассыпаются в прах, не успев запомнить ритм звезд. И всё же они вычислили горизонт событий. Они обуздали кремний, заставив его думать. Он видел в человеческой кибернетике отголосок собственного стремления вложить дух в неодушевленную материю. Люди были слабыми, но их личность была сконцентрирована в короткой вспышке, и эта ярость познания была ему бесконечно близка. Но Феанаро не был бы творцом Сильмариллов, если бы не искал изнанку. Узнав историю применения атомной энергии, он отправился в Хиросиму. Он шел по мирному парку, храня тяжелое молчание судьи, который внезапно узнал в подсудимом себя. Стоя у обгоревшего остова «Атомного купола», он смотрел на тени, навечно впечатанные в камень вспышкой сверхновой, созданной человеческими руками. И в этом безмолвии его личность вступила в самый честный диалог с самой собой за все эпохи. Первое, что кольнуло его — это жгучее, почти постыдное родство с создателями этой силы. Он понимал их. Он чувствовал этот первобытный инженерный зуд: коснуться самой сути материи, вскрыть ядро мира, как он когда-то вскрыл свет Древ, чтобы запереть его в кристалл. Он видел в Оппенгеймере и Ферми не «короткоживущих дикарей», а своих младших братьев по безумию. Те же горящие глаза, то же «я могу это сделать — значит, я имею право». Логика возмездия: Перл-Харбор как повод. Хиросима как точка. Феанор примерял эту цепочку на свои Альквалондэ и Лосгар. Он понимал эту страшную, математическую справедливость гнева: «Вы ударили по моему дому — я сотру ваш город». Он не осуждал людей за жестокость, он ужасался тому, насколько их месть была... эффективной. Ему потребовались века войн, чтобы погубить свой народ, а эти существа уложили финал мира в несколько секунд. Его поразило, что люди, не имея его бессмертия и его стати, осмелились на такой диссонанс. Он, Вала-подобный эльф, вел за собой полки, веря в свою исключительность. А здесь — обычные смертные, чей век короче жизни дуба, бросили вызов самому порядку атомов. Это вызвало в нем горькое уважение: «Они не боятся проклятий, потому что они и так прокляты смертью с рождения». Глядя на детские сандалии в музее, Феанор впервые по-настоящему осознал, что такое плата по счетам в мире, где нет Мандоса. Для людей нет реинкарнации. Их «мясорубка» окончательна. Если он, Феанор, мог позволить себе ошибаться, зная, что впереди вечность, то у них права на ошибку не было. И всё же они рискнули. Он стоял, сжимая и разжимая свои мозолистые, испачканные в мазуте пальцы, и чувствовал, как его старая ярость превращается в холодную, трезвую память. «Я хотел Сильмариллы, чтобы спасти свет, — думал он. — Они создали Бомбу, чтобы закончить войну. Мы оба лгали себе, что цель оправдывает пламя. Но в итоге остаются только тени на бетоне». Это размышление убило в нем остатки желания «покорять» или «властвовать». Он понял, что человеческая наука — это крик существа, которое очень хочет жить, но умеет только разрушать, чтобы защититься. И его новая миссия — корабли, скафандры, Марс — должна стать не способом «уйти выше» для него самого, а шансом вытащить искрометный, безумный человеческий разум из их собственной Хиросимы.