Это не свидание!

***

      Они купили самый большой попкорн. Арсений хотел взять соленый, Вероника — сладкий. Поспорили минуты три, после чего кассирша, женщина лет пятидесяти, устало сказала: — Молодые люди, возьмите два маленьких. Не убивайте друг друга на первом свидании. — Это не свидание, — синхронно ответили они.       Кассирша закатила глаза.       В зале было темно и уютно. Шел какой-то новый фильм, который Вероника не запомнила с самого начала, потому что Арсений сидел слишком близко. Его плечо касалось ее плеча. Он не отодвигался. И она не отодвигалась.       В какой-то момент она украдкой посмотрела на него. Экран освещал его профиль — жесткую линию челюсти, прямой нос, эти невозможные ресницы. Арсений почувствовал ее взгляд и повернул голову. — Что? — шепотом спросил он. — Ничего. Просто смотрю. — На фильм смотрите. — На вас интереснее.       Он замолчал. Но его пальцы на подлокотнике дрогнули. Вероника заметила.       Остаток фильма они просидели молча. Но их руки почти соприкасались. Миллиметр. Еще миллиметр. И когда на экране пошли титры, Вероника почувствовала — его мизинец коснулся ее мизинца.       Она не убрала руку.       Он не убрал.       Так они сидели, пока не зажегся свет. — Вкусный попкорн, — сказала Вероника, чтобы хоть что-то сказать. — Вы съели мой. Я хотел соленый. — А я хотела, чтобы вы извинились нормально. Не все же вам получать.       Арсений посмотрел на нее. И вдруг — впервые по-настоящему — улыбнулся. Не уголком губ, не насмешливо. А открыто, почти удивленно, будто сам не ожидал от себя такого. — Я извинился. Ромашками. — Ромашки — это хорошо. Но я еще зла. — На сколько процентов? — На семьдесят. — Осталось тридцать? — Посмотрим, как вы проведете остаток вечера.       Они вышли из кинотеатра. Ночь была теплой, почти летней, хотя календарь упрямо показывал середину сентября. — Куда теперь? — спросил Арсений. — Я голодна. Вы меня в театре лишили ужина, между прочим. — Я не лишал. Вы ушли. — Потому что вы сказали глупость. — Я уже извинился. — На семьдесят процентов. Пошли, — она потянула его за рукав пиджака. — Там, за углом, есть отличная шаверма. — Шаверма? — Арсений произнес это слово так, будто она предложила ему съесть червяка. — Да. Не бойтесь, Арсений Сергеевич, там чисто. Я проверяла. — Я не ем шаверму. — А зря. Вы слишком зажатый. Шаверма расслабляет.       Она не отпускала его рукав. И он… не возражал              Она заказала себе с курицей и острым соусом. Арсений долго смотрел на меню, потом сказал: «То же самое, но без острого и без лука». — Вы пресный человек, — констатировала Вероника. — Я человек с деловой встречей завтра в девять утра. Я не могу пахнуть луком. — Ах да, вы же директор. А я, значит, простая флористка, которая пахнет цветами и отвлекает.       Он на секунду замер. Потом тихо сказал: — Я не должен был этого говорить. Про запах. — Не должны были. — Но это правда. Вы отвлекаете. С первого вечера.       Вероника перестала жевать. — Это комплимент? — Это факт. Как тот, про монстеру.       Она смотрела на него поверх шавермы. Сейчас, в тусклом свете, без пиджака (он снял его и повесил на спинку стула), Арсений выглядел почти обычным. Уставшим. И очень красивым. — Арсений, — сказала она впервые без отчества. — А почему вы не женаты? Он помолчал. — Потому что я не умею говорить красиво. Потому что я работаю по шестнадцать часов. Потому что я холодный и жесткий, и все меня боятся. — Он произнёс это так, будто цитировал кого-то. — Выбирайте любой пункт. — А вы не хотите научиться? — Не знаю. С вами — может быть.       Она опустила глаза. Ей стало тепло. Не от шавермы — от этих слов. — Давайте заключим перемирие, — сказала она. — На одну неделю. Без подстав от мам. Без обид. Без чертополоха. — И без монстер? — С монстерой можно. Она уже член семьи.       Арсений кивнул. — Идет. Одна неделя перемирия.       Они пожали руки. Серьезно, как два бизнес-партнера.       Но их пальцы задержались друг на друге дольше, чем нужно для делового рукопожатия.

***

      Следующие два дня были странными.       Они переписывались. Не так, как раньше — не колкостями. Арсений присылал фото монстеры с подписью «Новый лист. Вырос на 0,5 см. Докладываю». Вероника отвечала смайликами и фотографиями Бориса, которого переставила на южную сторону.       Она думала о нем. Постоянно. Когда резала стебли, когда смешивала композиции, когда пила кофе по утрам. Это было раздражающе и приятно одновременно.       В четверг в магазин зашла женщина с заплаканными глазами. — Помогите, — сказала она. — У меня годовщина свадьбы, а муж забыл. Я хочу сделать ему больно красивыми цветами.       Вероника вздохнула. Такие клиентки были ее слабостью. — Как вас зовут? — Наталья. — Наталья, больно цветами — это плохая идея. Давайте я сделаю вам букет, от которого он заплачет от счастья. А потом вы ему выскажете все дома.       Наталья всхлипнула, но кивнула.             Вероника собирала букет — бордовые розы, темная лаванда, немного гипсофилы для контраста. И думала об Арсении.       Интересно, а он помнит о годовщинах? Интересно, он вообще когда-нибудь дарил цветы не по просьбе мамы и не для подписания контрактов? — Красиво, — сказала Наталья, глядя на готовый букет. — Очень… страстно. — Любовь и должна быть страстной, — ответила Вероника. — Иначе это не любовь.       Наталья заплатила и ушла, чуть более счастливая.       А Вероника села на стул и уставилась в потолок. — Борис, — сказала она. — Я, кажется, влипла.       Борис, как всегда, молчал. Но она знала — он согласен.

***

                  Тот же день.       Арсений не мог сосредоточиться на отчетах.       Он смотрел в монитор, но видел перед собой зеленые глаза. Он слушал Игоря, но слышал ее смех. — Арсений Сергеевич, — позвал Игорь в третий раз. — Вопрос с поставками из Китая… — Решай сам. — Я не могу, там нужно ваше… — Игорь, ты работаешь у меня десять лет. Ты умный мужик. Решай сам.       Игорь помолчал. Потом осторожно спросил: — Это из-за флористки?       Арсений поднял на него тяжелый взгляд. — Это из-за того, что я доверяю твоей компетенции. Все. Иди работай. Игорь ушел, но на пороге обернулся: — Арсений Сергеевич, вы сегодня улыбались. Два раза. Я засек. — Ты не засек. — Засек. И я за то, чтобы вы пригласили ее куда-нибудь. Не в шаурмичную. В нормальное место.       Дверь закрылась. Арсений остался один.       Он достал телефон и написал: Арсений: В субботу вечером я свободен. А вы? Ответ пришел через минуту: Вероника: Смотря для чего. Арсений: Для ужина. В нормальном ресторане. Без шаурмы. Вероника: А вы не скажете ничего глупого? Арсений: Постараюсь. Вероника: Тогда я свободна.       Он убрал телефон и уставился в окно. За стеклом шел дождь. Но ему казалось, что светит солнце.

***

                  Суббота.       Это было дорогое место. С белыми скатертями, приглушенным светом и видом на набережную.       Вероника надела темно-синее платье, которое купила год назад и так ни разу не надела. Волосы собрала в небрежный пучок, оставив несколько кудряшек у лица. Посмотрела в зеркало и сказала себе: «Ты идешь просто поужинать. С истуканом. Который тебе нравится. Кошмар». Арсений уже ждал ее у входа. В костюме. С букетом. Опять. — Ромашки, — сказала Вероника, принимая цветы. — Вы нашли мой слабые места. — У вас их много. — Например? — Например, вы не умеете проигрывать в спорах. — Это не слабое место. Это сила.       Они сели за столик у окна. Заказали вино — красное, сухое, потому что Арсений сказал: «Сегодня я выбираю». Вероника не спорила.       Они говорили. О странном. Не о работе, не о цветах. О детстве. О том, кем хотели стать. Вероника — ветеринаром («но потом поняла, что не вынесу чужой боли»). Арсений — лётчиком («но потом понял, что боюсь высоты»). — Вы боитесь высоты? — удивилась Вероника. — А выглядите так, будто не боитесь ничего. — Это маска, — просто сказал он. — Я ношу ее с восемнадцати лет. С тех пор как умер отец.       Повисла тишина. — Мне жаль, — тихо сказала Вероника. — Не надо. Это было давно. Просто… после этого я решил, что эмоции — это риск. А риск — это убытки. — А любовь?       Он посмотрел на нее долгим взглядом. — Любовь — это самый большой риск. Я не умею в него играть. — Может, пора научиться?       Он не ответил. Но его рука на столе лежала открытой. Ладонью вверх.       Вероника смотрела на эту руку — широкую, с длинными пальцами, с золотыми часами на запястье. И хотела коснуться. Очень хотела.       Но не коснулась.       Не сегодня. — Арсений, — сказала она. — Давайте не торопиться. У нас есть неделя перемирия. — Шесть дней осталось, — поправил он. — Тогда используем их с умом.       Он кивнул. Убрал руку.       Но его взгляд — этот лед, который начинал таять — сказал ей больше, чем любые прикосновения.

***

            Чат мам. 23:00 Галина: Они в ресторане. Вероника надела синее платье. Светлана: Арсений заказал красное вино. Он пьет красное вино только когда нервничает. Галина: Почему он нервничает? Светлана: Потому что он влюблен, Галина. И пока не знает, что с этим делать. Галина: А Вероника? Светлана: А Вероничка умная девочка. Она дает ему время. Галина Петровна: Светлана, вы когда-нибудь ошибались в своих прогнозах? Светлана: Ни разу, дорогая. Ни разу.